На берегу радостно суетятся рыбаки. Они из-под руки смотрят на взлохмаченное, волнующееся ледяное поле.

— Пошла, кормилица!

У лодок дымят костры, тянется черный, смолистый дым, стучат молотки по днищам перевернутых лодок. По гумнам мечется встревоженная скотина. То и дело раздаются крики:

— Мужики, пособите плетень оттащить!..

— Баню, эй, баню веревкой закрепи — сейчас льдиной срежет!.. А сверху, как громадные белые градовые тучи, надвигаются большие ледяные поля. На грядах они мелеют. Следующие с храпом и треском лезут на них. Растет косматая, шевелящаяся гора. Вскоре островершинная ее папаха с грохотом рушится, рассыпаясь в мелкую кристаллическую труху. Маленькие круглые льдины взбешенными овчарками крутятся взад и вперед по сувотям. Люди снуют с баграми и веревками по берегу.

— Баржу тащит! Давай лодку!

— Сунься-ка, иди! В порошок изотрет.

Пастух и Анка вышли на обрыв. Снизу бьет в лицо, развевает волосы теплый густой ветер. В горах над Усладой взволнованно шумят воскресающие леса. На востоке медленно встает огромное солнце, играет на зеленоватом ледяном крошеве. Желтоватая вода пахнет острым, крепким запахом. Внизу и вверху — насколько глаз хватит — шевелится живое, взлохмаченное поле.

Пастух вдыхает всей грудью прохладный весенний воздух, до боли жмет Анкину руку.

— Ломает! Идет ледолом! Старый лед пошел погибать на Каспий. А на смену ему идет полая вода. — Семен кричит радостно и возбужденно: — Анка! Эх, в Усладе тоже ледолом! Старое трещит, трется в порошок. А новое, Анка, хлещет в берега.

Она не отнимает руку, только шевелит своими тонкими холодными пальцами, сдержанно смеется, словно в горле у ней булькают и перекатываются звонкие, отшлифованные волною камешки.

— Тише! Чего ты кричишь? Будет все по-нашему. Понял?

Внизу столкнулись две громадные льдины, запрудив Волгу. Одними концами они вылезли на берега, другими вцепились друг в друга. На них хлынула ревущая орава льдин. В треске, гуле и крошеве на несколько минут вздыбилась шевелящаяся ледяная гора. Пастух указал на большие сцепившиеся льдины:

— Филипп с Каплиным не пускают! А вон судебный секретарь крутится около них.

— Прорвет! — уверенно говорит Анка.

К ним подошел улыбающийся Евграф Пилясов.

— Поехали! К вечеру по разводью зальюсь.

— Завтра и мы, — отозвалась Анка.

— Сколько вас? — подмигнул Евграф.

— Трое!

— Ты да сын… А кто третий?

Пастух отошел в сторонку. Анка нахмурилась было, но сейчас же просветлела всем лицом:

— Весельника себе наняла…

— Счастливого лова! — прокричал Евграф. Обутый в высокие, до пояса, кожаные бахилы, поблескивающие на солнце смолою, он идет к своей лодке.

Неожиданно над Усладой загремели удары в обломок рельса, висевший у пожарного сарая. На самом верхнем порядке села по ветру качнулась косма черного дыма. Среди дымной черноты полохнул и воровато спрятался красный язык огня. Под гул железа по Усладе загрохотали телеги и бочки, где-то вскрикнула женщина; с горы к Волге испуганно пронесся чей-то теленок, залились лаем собаки. Люди с берега бросились в гору.

Горела приделанная к глинобитному силаевскому дому деревянная овчинная. Пожар потушили скоро, разнесли овчинную по бревнышку, по доске.

В сторонке на расстеленных по земле овчинах лежал Филипп. В начале пожара его, беспамятного, вынесли из овчинной. Первые подоспевшие к пожару нашли Филиппа на полу горевшей внутри пристройки, окна которой были закрыты ставнями и подперты снаружи кольями, а на двери наложена цепь с палкой в пробое. Филипп опамятовался, но не мог произнести ни одного слова: его ударил паралич. Неподвижный и безмолвный, Силаев лежал, как обрезок бревна. Из безжизненного, ничего не выражающего глаза по черной опаленной щеке одна за другой ползли крупные слезы. Выяснилось, что в это же утро из Услады, вместе с парой кровных Филипповых лошадей и наиболее ценным имуществом, исчезли Гуляш и Фимка.

Суворин не принимал участия в общей суете вокруг овчинной. В серой своей борчатке с каракулевым воротником он стоял в сторонке и только сказал проходившему мимо Семену:

— Пауки друг в друга начали вцепляться. Как бы сами себя не слопали, пока мы молчим.

На другой день Волга шла спокойнее. Между льдин кое-где уже пролегли светлые разводья. Анка и пастух конопатили и смолили лодку. Берег, как и вчера, был полон народу. Тут же прохаживался и Суворин. Он вступал с рыбаками в разговоры — одного спросит, хороши ли снасти, другого — сильно ли прибывает вода. Люди уже не сторонились его, отвечали охотно; но едва он заводил речь о пожаре в овчинной, об исчезнувших Гуляше и Фимке — умолкали.

Семен и Анка, увлеченные работой, не заметили, как к ним подошел Евграф Пилясов. Он — без шапки, лицо часто дергается. Гасилин нечаянно вскинул голову, с удивлением посмотрел на него.

— Ты чего вернулся?

— Или сразу полну лодку рыбы наловил? — пошутила Анка.

Евграф с трудом произносил слово за словом:

— Пымал… Как подъехал к тому месту, где Кубра идет в Волгу… Ну… Льдина, словно неприкаянная, крутится, а на… на…

Вокруг Пилясова собираются встревоженные люди. Подошел и Суворин.

— А на льдине, в мешке… Фх… Фхедосеич! — закончил Евграф.

Все бросились к его лодке. На дне лежит большой крапивный мешок, покрытый расплывшимися, уже вымокшими кровавыми пятнами. В просторном мешке тело Федосеича согнуто почти вдвое.

Народ сгрудился у лодки. Кто-то простонал:

— Всплыло темное дело.

— Хорониться наш Федосеич выплыл!

— Видно, сколько ни прячься, а убил — иди к ответу!

Подбежал Гаврила Сизов, бывший работник мельника Сосипатрова, а теперь заведующий мельницей. Он испуганно уставился на мешок и вдруг прыгнул в лодку.

— Родные, мешок-то ведь наш!

Семен и Суворин бросились вслед за Сизовым, едва не опрокинув лодку.

— Чей — ваш? — спросил Суворин.

Гаврила смутился, не сразу ответил. На берегу загудели:

— Ты чего замахнулся? Бей! Теперь дело ясное!

Пастух схватил Сизова за грудь, рванул к себе.

— Чей мешок?

— Наш, — признался Гаврила. — То есть хозяйский, я хотел сказать. Таких мешков на селе ни у кого нет. Хозяин… Виноват, не хозяин теперь он мне! Мельник Емельян Сосипатров тогда их сотню купил. Вот и отметина красной ниточкой сделана.

Толпа двинулась к дому мельника.

И уже ничто не могло остановить этот поток. Суворину оставалось только двигаться вместе с ним.

На шум Сосипатров вышел на крыльцо. Увидев у пастуха мешок, Емельян охнул и упал боком на ступеньки. Гасилин хлестнул его по лицу мокрой тяжелой мешковиной.

— Гад! На чьем мешке кровь?!

Сосипатров свалился с крыльца и пополз на четвереньках.

— Чья на мешке кровь?! — заорал Семен.

— Не я это! Я только мешок дал. В толпе закричали:

— В этот мешок да в Волгу!

К лежащему Емельяну с обломком кола подбежал Пилясов:

— Я сейчас на твоей шкуре покажу, как Федосеича били!

Толпа сжалась теснее, тяжело задышала. Но тут вмешался Суворин, рванул из рук Пилясова кол и отбросил далеко в сторону. А людям он сказал:

— Расходитесь по домам, товарищи! Сосипатров от своей судьбы не уйдет!

Прямо с поля примчался запыхавшийся Самсон. Он не промолвил никому ни слова, стоял в сторонке и выщипывал бороду.

После этого случая наконец-то в Усладе развязались языки.

К Суворину явился товарищ покойного деда Назара Севастьян Пронин.

— Запиши, — показал он, — когда я возвращался из волости, навстречу мне попался Федор Федосеич. А когда я подъезжал к Усладе, то видел, как поодиночке выходили за село братья Каплины…

Суворин вызвал Сергея Парфенова, хозяина колодца, в котором сгиб Окулов.

— Что же, Сергей Никанорыч, — спросил Суворин, — неужели и теперь будешь твердить — ничего не знаю?

— Теперь уж скажу, — ответил Парфенов. — Помню, вставал я в ту ночь к скотине. Видел, как вылез с моего гумна незнакомый человек в круглой шапке, а в колодце кто-то стонал… Испугался я. Никому ничего не сказал.