— Пошел обратно! Скажи своему хозяину, что ты дурак, если только за этим плыл, а он дурее тебя.

Редедя уныло побрел к воде.

— Ну постой, постой. В хозяина — обидчивый. Иди, я тебе костей дам. Отдохни немного…

Когда Редедя начинает ворчать над костями, Анка отворачивает ему широкое ухо и шепчет:

— Ты, собачина, хорошо плаваешь… Скажи Яшке… знаешь, что скажи…

Последними прощальными лучами солнце освещает Волгу. Одна половина неба голубая, другая розовая. По воде словно пламя разлилось. На том берегу, объятый пожаром, горит и не сгорает высокий лес.

Назар сидит на камне, обняв колени, не сводит глаз с пламенеющей реки. Каждый вечер смотрит он на торжественный и тревожный закат и все не может насмотреться.

На костре затрещало, зашипело. Дед вздрогнул. Вот всегда так: только засмотришься — и уха начинает убегать.

— Анка, расстилай мешковину, собирай на стол!

Анка сидит на дедовой самодельной скамеечке, что-то шьет, — даже головы не подняла.

— Тебе говорю или кому? — прикрикнул Назар.

— Мне.

— Так чего же?..

— Не буду я сегодня ужинать.

Дед даже присвистнул от удивления:

— Нынче не буду, завтра не хочу… Ты что, в монашки записалась, пост на себя наложила? Так ведь рыбу будем есть, а не мясо. Рыбное и монахам разрешается.

Сложив шитво, Анка подходит к деду вплотную, говорит, глядя себе под ноги:

— Некогда мне ужинать. Я поеду зажигать бакен.

— Вот, черви козыри, — еще больше удивляется Назар, — второй раз, что ли? Я уже зажег!

— Ну, я поеду погляжу — хорошо ли горит.

— Еще лучше. Чего ему не гореть-то? Отсюда видно, что горит.

У Анки темнеет лицо:

— Я сказала…

— Ну, ну! Об чем спорить. Не горит так не горит, тебе виднее. Бери весла.

По крутой тропинке, с веслами на плече, Анка торопливо сбежала к причальным мосточкам. С грохотом бросила весла, загремела цепью, сильно толкнула лодку, сама вскочила на нос. Все это получилось у нее почти одновременно.

Назар только головой покрутил:

— Ох, быстра! Ох, ловка!

С бугра он пристально следит за лодкой. Повертевшись возле бакена, Анка гребет на ту сторону.

— Поехала, черви козыри! Дай бог… Тьфу! Какой бог, — она же консомола, чтоб тебе удочку в язык, старый пес. В отца, упрямица! Ничего толком не скажет…

Словно испугавшись чего-то, дед отворачивается в сторону и торопливо шепчет:

— Ни зги не вижу… Как на исповеди, не вру… Глаза туманом застилает…

Теперь Анка каждый вечер ездит сама зажигать бакен. Яшка всегда встречает ее на противоположном песчаном берегу. Он причаливает Анкину лодку, укладывает весла. Парень счастлив, весел; разговаривает громко, руками машет широко.

Потом они уходят в глубь острова, в лес. Впереди ошалело несется Редедя, лая и крутясь волчком.

Сегодня Анка приехала раньше обычного, — солнце еще не коснулось вершин деревьев. До леса не меньше версты — и все песок, мелкий, желтый, сыпучий. Идти тяжело, нога вязнет, позади остается цепочка глубоких следов. Только Редедю ничто не удерживает. Изогнувшись вбок, он мчится впереди; вдруг круто повернется, припадет на передние лапы, схватит полон рот песку, фыркнет, закашляется — и опять несется.

— И что за суматошная собака! — смеется Анка.

Яшка вторит ей тихим смешком:

— Это она перед тобой стелется. Мы оба — так прямо не знаем, чем тебя порадовать.

Анка строго, недоверчиво взглядывает на парня. Он смущенно отводит глаза:

— Право, так! Неужели не веришь?

— Верю, — спокойным, ровным голосом говорит Анка. — Как же без веры жить? — И сама себе убежденно отвечает: — Никак нельзя! Это раньше обманом жили, а теперь запрещено.

Она глубоко вдохнула всей грудью, словно ей легче стало после какой-то тяжелой думы. Потом сказала без всякой связи с разговором:

— Чудно́е имя ты собаке дал. Хорошая собака, понятливая, а захочешь позвать — не выговоришь. Откуда такое имя?

Яшка принялся рассказывать, словно обрадовавшись, что уж не надо отвечать на другие, более придирчивые расспросы, что теперь Анка не смотрит на него строгим, испытующим взглядом.

— Имя — научное, — торопливо говорит он. — Только — не сам я придумал. Плавал по нашему плесу буксир, сильный, черт: труба — что пушка, гудок здоровенный, как голос у архангела на Страшном суде. По семь баржей буксир таскал. Звали его «Редедя князь Косожский»… Князь Косожский, — важно повторил Яшка. — Богатырь такой был в старину… Плавал на буксире матрос, обзавелся он от скуки щенком. Как назвать? Ну, пароход — «Редедя», пусть и щенка так же кличут…

— Как же он к тебе попал?

— Кто? — словно не понял Яшка.

— Фу, бестолочь! Щенок, — кто же еще.

— А-а… По знакомству матрос отдал. Подружился я тогда с ним.

Все правду говорил Яшка, только в последнем соврал. Не в подарок он Редедю получил, а выкрал. Стал буксир на якорь против Услады, съехала команда на берег за молоком, яйцами, мясом — и щенок увязался. Зашли матросы в дом к Яшкиному отцу, Филиппу Силаеву, купить провизии, потом выпили в селе. Тут Яшка и облюбовал собачку.

— Ты хорошо рассказываешь, интересно. — Анка ласково взглянула на парня.

— А чего тут… Говорю — и все. Только от себя не прибавляй, — слова сами друг к дружке вяжутся.

— Любил тебя тот матрос?

— Еще как! Я, говорит, без тебя больше ни одного рейса проплыть не могу. Поступай к нам на пароход… Отец меня не пустил. Я бы теперь капитаном плавал. Сколько одной водки с матросом выпил. Я ведь простяк, со мной все можно… Ну, говорит, если не можешь на пароход поступить, возьми Редедю, пусть он тебе вместо меня будет…

— Водки много с матросом выпил? — перебила Анка, нахмурясь.

— Ну, не так чтобы очень. Я меру знаю. Скажу себе слово — и больше не притронусь. У меня — сила воли.

— Сила воли, — задумчиво повторяет Анка. — С водкой, Яшенька, придется кончать, если хочешь человеком быть. Вон дед выпил однажды и во хмелю лодку проиграл…

В глубине острова есть круглое, крутоярое озеро. Лес на берегах его так высок, что в вершинах путаются облака. Сюда никогда не долетает ветер. Озеро кажется зеленым круглым стеклом, врезанным в рамку берегов. В глубоких заводях, под корягами, в бездонных яминах живет много старых, хитрых щук, седых, с прозеленью от времени, как бы обросших мхом. Не зря озеро зовут: «Старое щучье».

Яшка и Анка сидят на берегу между двумя горбатыми раскидистыми ветлами, зеленые кисти которых, как длинные рукава, полощутся в воде. Некоторое время ни тот, ни другой не находят о чем говорить, смотрят в разные стороны. Но вот Яшка принимается за старое:

— Анка, я тебе прямо скажу — это же не по-товарищески! Все лето около тебя кручусь, а ты — словно вон это дерево! Разве это любовь? Сказать кому, так засмеют…

Анка пристально смотрит в бездонную глубь озера, словно стараясь прочесть там одной ей понятные слова, потом говорит раздельно:

— Этого нельзя так сразу. Это один раз в жизни дается. Любовь один раз в жизни бывает.

— Один?! Какая это тебе старая бабка наворожила? Что ж ты, весь век в девках собралась просидеть?

Анка досадливо машет рукой:

— Эх, не про то я! Какой ты несообразительный, право. Надо только, чтобы не на час, не на день… понял?..

— А ты помнишь, что приезжий командировочный говорил: живите, пока жить хочется. Молодость один раз дается. Вот это верно! А то — «любовь один раз бывает…».

— Я слышала, этого командировочного исключили из комсомола, — отвечает Анка. — Вот куда такие лозунги привели… — Помолчав, она резко бросает: — Дите родим, кто кормить будет?..

Яшка возмущен, обижен. Всем своим сухим, мосластым телом он крутится на земле, словно живой вьюн на углях.

— Я же не подлец, Анка! Ну, скажи, разве я мерзавец? Если отец не согласится взять тебя — отделюсь. Бревна на сруб у меня есть…

Анка зябко вздрагивает, передергивает плечами:

— Сырость здесь какая…