Писарь погружается в пьяное молчаливое раздумье. Потом встает, надевает пиджак и решительно говорит:
— Идемте!
— Куда? — испуганно вскакивает Тараканов.
— К ней идемте, к Анке.
Яшка продолжает смеяться бессмысленным смехом.
Игнатий выпил меньше всех, предостерегает:
— Ой, не нарваться бы… Это — дельце уголовное.
— Идем! — ревет писарь страшным голосом. — Теперь меня на вожжах не удержишь…
Они вышли обнявшись, мурлыча песни, натыкаясь на свеженаметенные сугробы. На морозе Тараканов совсем отрезвел, отпросился по нужде, завернул за угол и скрылся.
Когда Петр Иванович начал греметь щеколдой, Яшку охватила мелкая зябкая дрожь. Он прислонился в тень к стене. В пьяном его мозгу выросло сознание подлого, грязного дела.
— Кто? — резко крикнула Анка за дверью.
— Отопри, — изменил писарь голос.
В сенях затихло. Потом Анка неуверенно сказала:
— Семен, тебе бы лучше не стучаться. Сейчас не время про дела говорить.
— Семена ждешь? — зарычал писарь. — Тут гости почище Семена явились. Отопри!
— Кто? — уже с тревогой спросила Анка.
— С обыском пришли, говорят, самогонку варишь. Отпирай, не веди время.
— Анка, не отпирай! — взвизгнул в ужасе Яшка и сломя голову бросился бежать.
Но было уже поздно. Отрывисто щелкнул крючок, писарь налег плечом на дверь. Дверь распахнулась. Луна ударила в сени и залила их светом. Бледная до зелени Анка, с распущенными на ночь волосами, стоит в сенях.
— Принимайте гостей. — Писарь занес ногу на порог. — Пардонес, коль скоро я пришел, тем более не за спасибо. Правда, я сейчас не при деньгах, но за мной не пропадет, мне и другие доверяют…
Анка подалась всем корпусом вперед и зашипела с присвистом:
— Тебе что, косой заяц, в другом месте не хватает?!
— Э, вот уж прошу без грубостей, — покачивается писарь. — Да вы не сумлевайтесь. Мы с Яшкой — друзья, он не в обиде…
Дико взвизгнув, Анка обоими кулаками с тычка сильно ударила писаря в лицо. Он навзничь полетел со ступенек. Анка торопливо захлопнула дверь.
Вбежав в избу, она схватилась руками за грудь и невидящими глазами уставилась на стену. Не то икая, не то всхлипывая, она повалилась на колени перед лавкой, на которой помирал дед, положила на нее голову и схватилась за волосы.
— Ты умер! Ты теперь спокойный лежишь! Тебя никто не тронет. Ты что же, на кого меня покинул?
Потом она встала и, словно после сна, протерла кулаками сухие глаза.
— Дура, не поумнела все еще!.. Мертвым завидовать — самое последнее дело…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Яшку и Филиппа вызывали в Стожары, в милицию, по поводу заявления деда Назара. Дело для них кончилось удачно. Кражу Яшкой казенного керосина установить не удалось: жалоб пароходов на то, что Яшкин бакен не зажигался, не было, значит, — худо ли, хорошо ли, — горел, а попробуй высчитай — сожжена за ночь положенная норма или нет. Пятнадцать бревен действительно нашли зарытыми в песок, но клейма у них были стесаны топором. Яшка сослался, что наловил бревна во время ледохода, и сказал: «Найдется хозяин, пусть возьмет, а мне, по установленной расценке, уплатит за переем». Но где искать хозяина? Может, плот принадлежал какому-нибудь Верхне-Камскому тресту — за тысячу верст от Услады. В газете, что ли, объявлять, — дескать, приезжайте за вашими пятнадцатью бревнами. Волостные власти ограничились тем, что заактировали лес в пользу волисполкома, как бесхозный, а Яшке начислили по тридцать копеек за переем каждого бревна.
Районный начальник службы бакенщиков, вызванный в милицию для объяснений о приеме Яшки на работу, предъявил бумажку, в которой за подписью Ванюшки Чеботарева значилось:
«…Ввиду его стремления встать на самостоятельные ноги, дабы отделиться от отца, страдающего припадками старых, прогнивших убеждений, ввиду упомянутого, Якову Силаеву, как молодому комсомольцу, в борьбе за новый быт, жить в зависимости у отца не способно. Ячейка просит содействия поступить ему на службу бакенщиком…»
Районный начальник показал:
— Самого Филиппа Силаева я в жизни никогда не видел. Ни бараньего зада, ни осетровой головы не брал. Принял Филиппова сына на службу единственно по ходатайству ячейки.
Что касается спасских рыбаков, то они жалобу Назара не подтвердили. Яшка выставил им две четверти водки, и рыбаки в один голос сказали:
— Сетки у нас, верно, высмотрели, не только высмотрели, а украли, но это было еще в позапрошлом году. Силаева мы не подозреваем, да он тогда и на бакене не сидел. А этим летом сетки у нас никто не высматривал.
От себя Яшка добавил обычные свои оправдания:
— Назар Климов наклеветал на меня по злобе.
И повторил еще раз то, о чем уже говорил на собрании комсомольской ячейки:
— С внучкой Назара я находился в связи. Вот дед и обозлился. В милиции на протоколах допроса привычно написали: «За отсутствием состава преступления дело прекратить».
Все же перепуганный районный начальник бакенщиков при допросе в милиции дал слово, что со службы Яшку уволит.
Когда вышли из отделения милиции, Филипп принялся ругать сына:
— Тебе что з-за язык дернуло? З-зачем признался про связь?
— Это я умышленно сказал, — оправдывался Яшка. — Пусть слава про Анку не только в Усладе, а по всей волости идет.
— Так т-теперь худая слава не только об Анке, а и о тебе разнесется. Мое имя тоже будут т-трепать. Тут не только слава, а ф-форменный документ. Если придет на воспитание требовать, отказаться нельзя: сам в своей связи расписался.
— Связь бывает разная, — объяснил Яшка. — Я же не подтвердил, какая связь.
Но в душе он признался, что допустил глупость: опять проклятый язык подвел.
— Ладно, — пообещал Филипп, — потолкуем дома. Я не погляжу, что ты уже сам стал отцом, р-рука не дрогнет.
Пользуясь приездом в Стожары, Яшка зашел в волком комсомола и обжаловал исключение из ячейки. Он писал, что все обвинения против него отпали, как клеветнические, и что ему «обещали, да так и не выдали на руки формулировку».
Волком постановил — направить дело на пересмотр по месту жительства жалобщика.
Это несколько успокоило Филиппа, но все же домой он приехал в дурном настроении. Его не радовало ни благолепие внутри глинобитного шатрового дома, ни строгий, годами заведенный порядок.
А порадоваться есть чему. Полы в горнице выкрашены желтой краской, стены оштукатурены, побелены, на стенах нарисованы синие невиданные цветы и висит множество божественных картинок. Черный в полстены буфет покрыт лаком. На передний угол глазу больно смотреть: сияет киот, дрожащий язычок лампады переливается на божнице множеством блестящих огоньков. Вдоль стен — длинные лавки. В простенках на гвоздях — старинные, с красными петухами, полотенца. На буфете, вверху под самым потолком, разинул металлическую глотку граммофон.
Хозяйки у Филиппа нет, но он сам присматривает, чтобы приходящие судомойки-поденщицы все мыли и перетирали, не жалея сил, ставили каждую вещь на отведенное ей место. Жена Филиппу в свое время задалась неудачная. Сосватанная из простой и темной старообрядческой семьи, она не понимала ни широких замыслов Филиппа, ни его видного положения. Слезливая, фанатично набожная и к тому же оказавшаяся «кликушей», она то проводила дни с какими-то оборванными полусумасшедшими странниками, от которых в доме воняло прелыми онучами, то уезжала на долгое время в старообрядческий скит. Она не могла ни гостей толком принять, ни помочь мужу в делах.
Между тем Силаеву хотелось равняться по городским обычаям. Дядя его, мельник Андрон Силаев, и двоюродный брат Егор, кончивший гимназию, жили в Сарыни. Филипп бывал у них, и они к нему иногда наезжали. Но «кликуша» портила всю обедню: или слово ляпнет не к месту, или несъедобную стряпню подаст. Филиппу надоело все это, и он выделил жену, оставив при себе Яшку. Она не сопротивлялась, уехала в дальнее село к родителям, да там и осталась.
