— Самсон, не выдай!

И слепо рванулся в черную дверь сеней. Навстречу ему шарахнулись двое. Один в темноте, как бык, с разбегу ткнул Семена головою в грудь. От неожиданности пастух качнулся назад и навзничь упал со ступенек, сильно ударившись затылком. Двое перескочили друг за другом через него и скрылись за углом.

— Жив? — задыхаясь, прохрипел около Семена Дерябин. — Я одного вдогонку поленом вдоль спины съездил.

Гасилин поднялся, ощупал рассеченный затылок и опять метнулся в сени. Он уцепился обеими руками за дверную скобу, уперся ногами в стену и с треском выдрал крючок вместе с пробоем. Увидев на кровати Анку и капающую на пол кровь, он заорал:

— Федулыч, кончили!

Но Анка привстала, измученно замахала на него рукой и зло прошептала:

— Уйди от стыда!..

Пастух не сразу сообразил. Потом вышел в сени, приказал Самсону:

— Давай фельдшера!

А сам вернулся в избу.

— Уйди! — уже совсем взбешенно повторила Анка. — Ей-богу, встану, морду набью!

И пастух даже рассмеялся:

— Не пугай! Я на все стадо у овец повивальщиком был, привык пупки перекусывать. Морду ты мне после набьешь, когда немного поправишься. Где теплая вода?

Анка молча отвернула голову к стене и указала рукой на печку. Гасилин торопливо гремит заслонкой, неумело шарит ухватом. Бледная, вспотевшая Анка что-то соображает.

— Семен, — зовет она тихо, — воды будет мало. Возьми ведро, сходи к колодцу, подогрей еще…

Оставшись одна, Анка исходит последними мучительными потугами. Закинув руки назад, уцепившись за спинку кровати, она редко, отрывисто дышит и приподнимается на кровати.

Возвращаясь с ведром, пастух встретил Федора Николаевича и Дерябина. Едва все вошли в сени, как услышали слабый хриплый плач ребенка. Анка отчаянно крикнула им из избы:

— Подождите, в человечий вид приду!

Фельдшер взялся было за дверную ручку, но передумал, зевнул спросонок и сказал:

— Теперь мы тут лишние: она лучше нас знает, что делать.

Он ушел вместе с Дерябиным. Пастух постоял в раздумье в сенях и тоже вышел. Надо сейчас же вернуться в сельсовет, взять у Федосеича пакет, расшить и дополнить письмо сегодняшним происшествием. По дороге Гасилин завернул к тетке Павлине и послал ее к Анке.

Уже несколько дней пастух не видел Анки. Ему и хочется и боязно идти к ней, страшно смотреть на Анкина и Яшкина ребенка. Когда Анка была в тяжести, ему казалось, что все это как-то несерьезно, кем-то нарочно придумано, что все пройдет и забудется само собой. Вот сегодня Анка ходит с большим некрасивым животом, шумно дыша, а завтра вернется прежняя, легкая, подвижная, захлебывающаяся смехом, и ничего не будет, минет этот бредовый сон. Но тут вспоминается неприятный детский плач, услышанный впервые в сенях, и пастух начинает странно оскаливать зубы, как в то утро, когда услышал о гибели Окулова. И вот теперь стоит перед ним во весь рост голая, неумолимая правда. Прежней Анки нет. Есть зыбка, пеленки, молоко, детский плач, женская озабоченность. Ушло невозвратно беззаботное, девичье, как ушла навсегда та весна, когда Семен впервые увидел Анку. Пастух закрывал глаза и в представлении своем видел Анку так далеко, что ему делалось тошно и тоскливо. Он представлял также летние лунные ночи на песках, присмиревшую и покорную Анку рядом с Яшкой. Яшкины нахальные масленые глаза, его низкий лоб под черными цыганскими волосами… И невыносимая горечь душащим клубком подкатывалась к горлу. Особенно трудно пастуху по ночам. Когда делается уже совсем невмоготу, он выскакивает из своей лачуги на улицу и трет снегом горящее лицо.

Но дни и вечера проходят незаметно. К старым заботам прибавились новые. Пастух съездил в Ключищи, посмотрел, как поставлено дело в артели. Колхоз ключищинский небольшой, около сорока хозяйств. Дело еще не наладилось. В прошлом году люди сложили вместе свои сохи и бороны, поставили на один двор лошадей, свезли на артельное гумно корма. Озимь пахали и сеяли сообща. И это понравилось: отпахались быстрее, намучились меньше, чем в одиночку. Но вот близится весна. Судя по снежной зиме, урожай выпадет хороший. Как дальше вести хозяйство — толком никто не знает. Ни из волости, ни из города точных указаний нет. Гасилин побыл на собрании колхоза, где шли горячие споры. Одни — и таких набралось больше — требовали:

— Яровые тоже засеем вместе и уберем артелью. А делить будем поровну, на едоков, и пусть каждый засыпает в свой сусек.

Малосемейные высказывались за дележку по работникам. А председатель, молодой мужчина, обрастающий окладистой бородой, говорил:

— На еду, одежу и обувку выдадим хлебом на руки. Остальное ссыпем в общий амбар. Надо артельный капитал копить. Машины приобретем, плуги. Глядишь, через два-три года маслобойку поставим, сыроварню.

Парамонов и группа активистов поддерживали председателя. Но какой-то маленький мужичишка, подпоясанный старым кушаком, притопывал лаптями и надрывно кричал:

— Эка, куда загадываете — на два, на три года! Да мы, может, соберем урожай и разбежимся в разные стороны.

Спор кончился ничем. Постановили — выбрать ходоков и послать в Сарынь за советом.

Вернувшись в Усладу, пастух рассказал об этом собрании Конушкину. Тот ничуть не смутился, заявил:

— Шуму и у нас произойдет много. Только — горлопанам хода не дадим. Так и запишем: артель закладывается не на год, а навечно; и работать будем, как в армии, — на один котел.

На следующий день — новое событие. В Совет зашел высокий бритый старик в лисьем малахае, в городском пальто с воротником, а поверх — расстегнутый серый брезентовый плащ с откинутым капюшоном. Под мышкой у старика сверток в чехле, перехлестнутый бечевками; в другой руке — битком набитый кожаный портфель. Следом с грохотом ввалились два парня — оба в одинаковых полупальто, в болотных сапогах, — нагруженные треногами, рейками, чемоданчиками. Имущество сложили у порога. А старик прошел к столу, оглядел всех строгими глазами, огладил сухое бритое лицо и требовательно спросил:

— Кто здесь председатель сельского Совета?

У пастуха даже сердце екнуло, — что-то необычное сейчас произойдет. Дерябин важно поднялся с места, выпрямился:

— Я буду председатель.

Приезжий покопался в большом бумажнике, подал документ:

— Начальник разведывательной партии по нефти — геолог Тихон Викторович Аверьянов.

— Ждали, — сказал Самсон, с прежней важностью протягивая руку. — Садитесь, отдыхайте. Сейчас вам ночлег приготовим.

— Ночлег за нами на другой подводе следует: палатка, примуса, — говорил Аверьянов, то вскидывая, то опуская седые брови. — Нам люди нужны — проводники, помощники — человек пять. Платить будем. В добром ли здравии пребывает — был у вас такой скороход — Федор Федосеич Прахин?

— Пряхин, — поправил Самсон, — жив. Что ему, старому соколу, делается.

— Очень хорошо. Он мне и нужен. В тысяча девятьсот двенадцатом году он первый нашел здесь выходы нефти. Могу я видеть его?

Дерябин вопросительно глянул на пастуха. Семен плохо слышал разговор о стороже, занятый своей мыслью: «Вот и началось. Нефть, поиски, разработки… Прогремит Услада».

— Федосеича спрашивают, — напомнил Самсон.

— В отлучке по общественным делам, — рассеянно ответил пастух, не спуская глаз с геолога.

— Ужасно жаль! И надолго?

— Дней через пять ждем.

— Мне ждать некогда. Люди сегодня же нужны… Что вы так уставились на меня, молодой человек? Я не с луны. Уже гостил здесь. Ну, раз нет старичка, давайте юношей побойчее.

— Комсомольцев? — спросил пастух.

— Именно, если найдутся.

— Человек пять… — соображал Семен. — Полностью комсомольцами не обеспечим, — признался он. — Ячейка еще не разрослась. Придется беспартийными дополнить. Кого бы?.. Ванюшке сейчас нельзя отлучаться, в кооперации занят…

— Э! — бодро воскликнул Дерябин. — Пошлем-ка за моим делегатом, он живо сварганит.

— Что за делегат? — не понял Аверьянов.