— Мои вернее будут, — серьезно ответил Авдей.

Отношения у пастуха с Тулуповым установились теперь ровные, но дружбой это нельзя назвать: Тулупов сдержан с Семеном, разговаривает не совсем охотно.

Так молча они и дошли до кооператива, только обменявшись короткими словами: «А Спирина нынче на ревизии не будет?» — «Нет, за дровами поехал».

Гафаров уже ждал их в магазине. На длинном прилавке, среди початых и еще не тронутых штук материи, среди коробок с пуговицами, нитками и мылом, разложены толстые книги, денежные документы, сшитые и наколотые на проволоку. Гафаров сидит за конторкой, что-то пишет, сверяясь в книгах. Лицо у него спокойное, непроницаемое, только рыжие брови часто шевелятся да в глазах нет-нет и вспыхнет злой огонь.

При виде нагромождения мануфактуры, картонок и бумаг Гасилин сразу теряется, держится как-то бочком; ему все кажется: тут, к чему ни притронься, может случиться подвох, — черт разберет эти премудрости торгового дела. И он ступает на носках, с оглядкой, говорит вполголоса. Тулупов, наоборот, чувствует себя уверенно, будто всю жизнь только и делал, что копался в отчетах и товарных остатках. Он сообразителен в цифрах, быстро складывает и вычитает в уме и кладет на счеты только подбитый итог. Авдей уселся рядом с Гафаровым, распахнул пиджак.

— Ну, будем заканчивать. Семен Садофыч, готовь черновик акта.

И Гасилин послушно раскладывает свои записи.

— Итак, значит, — торжественно и каким-то книжным языком начинает Авдей, — установили мы прошлый раз, что взятый среднемесячный оборот нашего магазина представляет десять тысяч семьсот восемьдесят четыре рубля. В год это складывается… — Тулупов на минуту умолкает, припоминая цифру, и четко произносит: — Сто семнадцать тысяч четыреста и восемь рублей. Так, Али Хусаинович?

— Совершенным так, — подтверждает Гафаров. — Светлая твоя башка.

— Голова у меня ясная, — соглашается Тулупов, — да дела приходится разбирать темные. Какой же у нас состоит, при таком обороте, чистый доход? Докладывай, председатель правления, ты же сам и закупщик. Обещал приготовить.

Гафаров прикрывает глаза синеватыми веками, но сквозь щелки следит за Авдеем и со вздохом признается:

— Не успел. Счетовод шибко захворал.

— Не вовремя его схватило, — усмехнулся Авдей. — Что же это ты родного сына плохо бережешь?

— Фершал напугал — тиф случился, — не слушая, продолжает Гафаров. — И семью может заразить. Гляди, к тебе не перешел бы. Давай отложим дело, а?..

— Ко мне не пристанет, — отвечает Тулупов. — Куда же ты заносишь наши барыши? Покажи, вдруг и без счетовода разберемся.

Кооператор достал из кармана маленькую записную книжку, перехваченную резинкой.

— Вот, в памяти держим. Потом в толстую тетрадку переносим…

Быстрым движением Тулупов вырвал у него книжку:

— А ну, глянем в твою память.

Гафаров испуганно метнулся к нему:

— Э, нет, отдай! Это — моя личным.

— Э, нет, — отвел его руку Авдей. — Теперь уж не твоя, а казенная…

Поплевывая на пальцы, он начал перелистывать книжку, качая головой:

— Цифры-то, цифры — темный лес! А что это за буквы? — сурово спросил он. — Какая курица лапой водила?

— Арабским словам пишем. Ты не поймешь.

— Слова арабские, зато цифры русские, разберем как-нибудь… Ты вот что, — еще суровее продолжал Авдей. — Ты лучше сам объясни эти слова, а то найдутся в городе грамотеи — на всяком языке прочитают. — Он ткнул пальцем в страницу. — Вот тут значится: «девятьсот семьдесят три ру» и «четырнадцать ко». Это что за сумма?

— Усушкам, утечкам, утрускам, — быстро проговорил Гафаров.

— Вон как! — опять качнул головой Авдей. — Вор круглых рублей не любит. Что же у тебя потекло и посохло?

— Керосин, постным маслам, крупа разнам…

— Акты подай! — уже грозно вскричал Тулупов.

Кооператор спрятал под бровями глаза, помолчал, развел руками:

— Мышам много развелось, разны бумагам сожрали. Ничего, акты новым составим, — свидетели есть.

— Заноси! — строго приказал Тулупов Семену. — Разборчивей пиши. — И продолжал допрашивать Гафарова: — Вот тут палочка и нуль стоят. Что такое?

— Поездкам в город за товаром.

— Значит, десять раз в год ездил?

— Так.

— А далее: «шестьдесят два» и «восемьдесят шесть»… Батюшки, прожорливая глотка — «сто восемь ру»! Куда столько?

— Суточным расходам… постоялый двор, чай с кренделями пил, — перечислял Гафаров.

— А это?! — воскликнул Авдей и даже привстал. — Двести тринадцать… И ведь не копеек, а рублей. Куда девались наши рубли?

— Годовым отчет был, угощенье был, — мрачно объяснил Гафаров. — Весь мир поил, кормил. Такой обычай.

— Только меня не позвал на этот обычай, того, кто три пая внес… Заноси, заноси! — не уставал повторять Тулупов Семену, пристукивая о прилавок кулаком, и Гасилин едва успевал записывать. — Еще добавь недостаток в наличной кассе, который в прошлом разе нашли.

— Уже покрыл, — вставил Гафаров.

— А мы эту покрышку не принимаем, — твердо сказал Авдей. Он встал, взялся за аршин. — Теперь приступим снимать остаток красной материи. Пастух, подавай крайний кусок!

Тут Гафаров обеими руками схватился за голову и простонал:

— Совсем больной стал! И лоб горит, и затылкам горит. Ревизия, отложим это дело, а?!

Авдей со звоном отбросил аршин на прилавок:

— А нам и этого хватит! В остальном городские счетчики разберутся. Пойдем, пастух! Поправляйся, Али Хусаиныч.

Но кооператор, вскочив, загородил им дорогу:

— Люди дорогие! Зачем так? Нынче кончили, завтра начнем. Ты сказал — не угощался. Пожалуста! Тут все есть. Ревизии тоже кушать, пить надо. Ну, не будем сердиться.

Тулупов молча отстранил его плечом и направился к двери.

На улице Гасилин всей грудью вздохнул холодный с морозцем воздух, — у него в голове гудело от цифр, рублей, и было такое ощущение, словно выбрался он наконец из болотной жижи, в которой торчал по самую шею.

— Фу, дьявол! Вот нечисть! Как из ямы выскочил.

Тулупов шел, высоко держа голову, шагал твердо, похрустывая снегом.

— Брезглив ты, пастух, — осуждающе сказал он. — Нет, раз уж начал нечисть разгребать — не бойся ручки испачкать, не пристанет.

И Семен невольно позавидовал, — столько было в Тулупове спокойного, чуть высокомерного достоинства, такая чувствовалась уверенная сила и независимость во всей фигуре, в походке. Хотелось взять Авдея за локоть, сказать что-нибудь хорошее. Да ведь как подступишься? Гордый человек, колючий. И Гасилин ограничился одним только вопросом:

— Ну, доволен теперь? Здорово мы эту лавочку копнули!

— Я на этом не остановлюсь, — зло ответил Тулупов.

Семен сейчас же подхватил:

— И куда дальше пойдешь?

Тулупов не понял или сделал вид, что не понял.

— Домой пойду, убираться. Куда же еще?

— А мы дальше собирались… Слушай, Авдей Пахомыч, не пора ли нам потолковать как следует? — Гасилин все-таки взял его за руку. — Народ теперь не удержишь. Кооператив — дело нужное, да не первое. Мы такую жизнь построим — как в новой светлой избе будем жить!

Авдей приостановился, высвободил руку, нахмурился.

— В новой избе?.. Молод! Надорвешься в одиночку.

— А мы все возьмемся! Понимаешь? Друг ты нам или нет?..

— За что же вы возьметесь, друзья-песенники?

— Вот — артель хотим. Слыхал, что в Ключищах сделали? Как думаешь?

Лицо Тулупова стало опять отчужденным, замкнутым.

— Думаю так, что на улице об этом не разговор. Ты вот что, — акт к завтрему же приготовь, пока Гафаров следы не замел. Прощай пока.

И Авдей повернул на другую сторону улицы, хотя сворачивать ему было еще рано.

Вечерело. Солнце медленно сползало за гору. На Усладу ложились синеватые тени, но вершина горы была окрашена алыми мазками, словно пятна крови запеклись.

В тесном и низком овчинном помещении у Филиппа даже днем полутемно. Здесь всегда горит маленькая керосиновая лампа. Густо закопченные бревенчатые стены овчинной будто обтянуты черным сатином. Углы затканы паутиной. От пола до потолка колышутся косые столбы пыли. Остро пахнет квашеной мездрой. Воздух так насыщен едкими испарениями, что у непривычного человека щиплет в носу и слезятся глаза.