— В том и беда, — вздохнул предзавкома. — А воспитывать людей надо.
Анка спросила:
— Какой же нам в Усладе пример взять? В артель сойдемся дружно, а на работе — кто куда…
Свиридов впервые вынул из кармана култышку, взялся за нее правой рукой, словно это помогало ему решать трудный вопрос:
— Мы, старые рабочие, так размышляем: придется какие-то нормы ввести, сдельные расценки. Надо обучать народ и добрым словом, и строгостью. В больших городах передовые товарищи так и делают. А мы в Сарыни все еще под одну гребенку стрижем, как при военном коммунизме. И в колхозах нужно что-то подходящее узаконить. Иначе, ребята, не пойдет у вас дело.
Он встал, поклонился:
— Спасибо, желанные гости, за беседу. Рад бы и дальше потолковать, да производство своих интересов требует.
Анку он придержал:
— Погоди, молодуха…
Взял ее за руку, подвел к шкафу, достал стопу книг, перевязанную бечевкой:
— Вот, вручи библиотечку дорогим пахарям от братского рабочего класса. Планировал каждому делегату поднести, да скудных средств у завкома не хватило. Снарядил одну связку, думаю — передам лучшему селу. Ты и оказалась лучшая.
Анка смутилась:
— Чем же мы вас отблагодарим?
— Хорошим урожаем, кормилица! Колхозным зерном, чтобы мельница наша шибче вертелась. А то, между нами говоря, скудновато стало в городе с хлебушком, как бы опять на пайки не сесть. Так что — передай своим… Семку, если сможешь, поцелуй от меня. Пусть приезжает. Право, я ему за второго отца. Ведь Садоф что из меня сотворил? Человека!
Оставив подарок в Доме крестьянина, Анка всю вторую половину дня как захмелевшая бродила по городу. Мир казался ей новым, преображенным. Веселее похрустывал снег под ногами, ярче синело февральское небо. Каждого встречного человека она рассматривала с любопытством:
«Вот — интересно узнать — партийный или нет? За нас или против?»
Она словно выздоровела от изнурительной болезни; с сердца спало страшно тяжелое бремя. Вспоминая свое прежнее недоверие к людям, диковатость, вспышки озлобления, она сейчас говорила себе:
«Это от горя было. Верно, разборчивой надо быть, сторожкой, но и людей не сторониться, поближе к ним. Стать на голову выше и вести… Куда? Как вести? О, теперь меня уже не собьешь… На словах у Антонины социализм какой-то поднебесный получался. Будто иду я полем, грязной дорогой, хлещет дождь, бьет ветер. Иду впереди, а за мной — толпа женщин. Где-то вдали, на пригорке, стоит чудесной красоты город, облитый солнечным светом… Красиво, да не так-то просто. В жизни — труднее. Пожалуй, мои мысли правильнее, чем у Антонины. Тут надо большую работу сначала проделать. Сколотить людей в артель — это еще полдела, сумеем. А вот придумать такое правило, чтобы на работе один за другого не прятался… Иначе что может случиться? Опять батраки и захребетники. Нормы, расценки завести, как Свиридов говорит?.. Ох, да на этом умом тронешься! Косьба, молотьба, пашня, сев, жнитво, бороньба… На каждое дело особую графу заводи, свой учет. Арифметик Ванюшка и тот не сообразит… Ничего, обмозгуем, подучимся… И самой учиться надо — все советуют. Голова кругом идет…»
Но Анке все веселее от этих забот и дум. Она широко шагает по улице, уже не замечая ни прохожих, ни зданий, ни подвод, не видя суеты и движения.
«Самое первое — надо каждого на свое место поставить: тебе — в кооперации, ты — в артели руководи, ты — в сельсовете. И скопом, народом за все браться. Одному, хоть богатырь, — не под силу. И кто-то должен за всем смотреть, кто?.. Конечно, пастух Семен. У него большая голова на широких плечах, всегда немного откинутая назад. Видит он далеко. Слово его — как удар. Семену, некому больше. А другие помогут ему…»
Вспомнив застенчивую просьбу пастуха о покупке, она идет на базар. По дороге вдруг спохватилась:
«Батюшки! Всех по местам расставила, все как на бумаге расписала. А Филипп, Каплины… Разве они позволят, пока живы? Грозить будут, стращать, подпаивать, жульничать». Анка начинает тихо поскрипывать зубами: «Звери, волки! Убрать с дороги, чтобы духом их в Усладе не пахло».
За покупкой пришлось зайти в частную лавочку — кооперативный магазин уже заперт. Анка долго выбирала материю, торговалась, бережно считала деньги.
Возвращалась на ночлег уже при огнях. Она представила себе пастуха Семена в новых брюках, купленных ею, заправленных в голенища высоких коневых сапог. Представила его лицо, застенчивое, смущенное перед нею и такое озабоченное, затененное, когда он склоняется над бумагами. К груди хлынули вдруг тепло и нежность, сердце тревожно зачастило. Она опомнилась, сдвинула было брови, но рука сама потянулась ощупать — добротна ли купленная материя, а губы невольно прошептали горькие слова: «Ах, Семен, Семен, пораньше бы мне, прошлой весной хорошенько поглядеть на тебя. И все бы по-иному случилось».
Перед дальней дорогой делегаты рано улеглись спать. Легла и Анка, только не дремалось ей. В Усладу бы скорее, в родную Усладу, по которой так соскучилась, стосковалась. К дяде Хрящу, к Ванюшке, к Павлине, к чиликающему, словно птица, Федосеичу, к Семену… Уж она порасскажет им! Пусть послушают, подивятся, какая стала взрослая, смелая, добрая…
Сверток с покупкой лежал у Анки в изголовье. И когда она стала забываться, то почудилось ей, будто под головою у нее живая, теплая человеческая рука.
ГЛАВА ПЯТАЯ
В полдень с крыши сельсовета в обледенелую снежную ямку нет-нет да упадет звонкая капля. Возвращаясь с обеда на дежурство, Федосеич остановился перед крыльцом и засмотрелся. Над головою, на карнизе, висела первая рогатая сосулька. Она просвечивала под солнцем и слезилась. Старик глянул на дорогу. Там, между колеями от полозьев, темнело и чуть заметно парило пятно оттаявшего навоза. Вокруг него прыгали и вспархивали воробьи. Но в теневой стороне изб снег лежал еще нетронутыми твердыми пластами. К вечеру мороз опять все намертво свяжет и скует.
В Совете Анка с увлечением рассказывала Самсону Дерябину и Семену о своей поездке. Сторож посмотрел на нее сбоку и присвистнул. Анка быстро повернулась к нему.
— Федосеич, милый, здорово! Ты что, или не узнаешь?
— Узнал… тю-тю!.. как не узнать. Только выходка у тебя совсем городская, не чета нам, лапотникам.
— В уездной столице воздухом подышала, — рассмеялась Анка и продолжала прерванный рассказ: — Как, понимаешь, оркестр грянул во все трубы, как все встали и запели… Куда тут, думаю, всяким Филиппам соваться. В прах разнесем!
Дерябин ухмыльнулся, притопнул под столом валенком.
— Красиво!.. Эх, золото! Их трубами не испугаешь, это не сорока на суку. Их вот чем надо… — Он взял лежавшую перед ним печать и хлопнул по чистому листу бумаги. — Видала? Серп с молотком. Тут им — и гроб с покрышкой. Власть!..
Пастух сердито заметил:
— Ты не очень-то стучи гербовой печатью направо и налево. Вон Окулов достучался. Что ни документ, то подделка.
— Ну, у нас не подделаешь…
Анке не нравится, что ее перебили, она торопится поскорее все выложить:
— Нефть где-то у нас под Усладой открыли. Уже давно нашли, а мы и не знали. Этой же весной разведку пришлют…
— Разведку! — всполошился пастух. — Эх, что же ты… Оркестр и песни, говоришь, а об этом молчишь. — И он сразу же начинает прикидывать: — Надо к встрече приготовиться, чем-нибудь помочь. Ты вот что, Анна, доклад не на ячейке сделаешь, а на общем собрании. Новость всем нужно знать. Вдруг у нас, как в Баку, будет. Шуточное дело!
— А к этому докладу, — сказал Самсон, — Федосеич дополнение сделает, как самовидец.
Сторож расчесывает гребешком клинообразную бородку, ковыряет в ухе ложечкой.
— Это мы… тю-тю!.. всегда готовы. Нам теперь речи высказывать — вроде ложку щей хлебнуть. На перевыборах выучился. — Он принимается высчитывать на пальцах: — Тю-тю!.. в двенадцатом… нет, весной четырнадцатого годочка приезжал сюда всему ученая голова Тихон Викторыч Аверьянов…
