— Д-да, зря польстился, — признался Филипп.

— Дальнейшего попрошу вашего внимания, — продолжает Тараканов. — Все эти неразумные выходки следует поскорее исправить, загладить. Что касается выборного собрания, то надо держать себя там умненько-с. Господи и пресвятая богородица, упаси в сильный разрез идти. Пастуха Гасилина будут в Совет предлагать, руками и ногами соглашайтесь. Парнишка он горячий, но беден. Очень беден-с. Не деньгами, так водкой возьмем. Не водкой, так, простите, бабами-с. Но когда до Анки дойдет, тут — на дыбы-с! На дыбы — и ноги через оглобли!

— Какую это Анку?

Тараканов смотрит в книжку.

— Бакенщика внучка. Анна Прокопьевна Воеводина.

— А, это гулящая сирота!

— Во-во! В точку! Она — гордячка. На Филиппа Парфеныча в большой обиде. Ничем не купишь: ни крестом, ни пестом, ни деньгой, ни сумой…

— Не пройдет! — успокаивает дед Никиша. — Ославила она себя.

— Мало. Еще больше надо ославить, чтоб порядочный человек ее за улицу обходил. Чтоб у всех в ушах от славы ее звон стоял.

Гафаров взметнул бровями:

— В нашем родном губерням — святой обычай: сырым яйцам надо пить, в скорлупу дегтем наливать, воском трем. Ударям яйцам в стену избы. Готова слава. Мы так и сделали. Человека для этого нашли.

Игнатий в волнении протирает очки. Неверной, качающейся походкой писарь Петр Иванович подходит к столу.

— Мне! — перепойно хрипит он. — Мне ее, окаянную, дайте. Глаза с корнем вытащу! Ох, она мне…

Тараканов испуганно отмахивается от него платком:

— Крайняя-с мера, нужды пока нет.

Никиша Каплин крестится, плаксиво причитает:

— Душу губить хотите! Греха не боитесь!

— Плачь громче, дедушка, а то не услышат, — подзуживает Окулов. — Что им душа, была бы мошна.

Тараканов измученно опускается на лавку:

— Ну и народец! Нигде такого не видел… Еще бы кваску, Филипп Парфеныч. Уморился, хоть рубашку меняй…

От Игнатия кружка пошла из рук в руки. Филипп тихонько стучит по столу, предупреждает:

— Чтоб — ни одна душа! Смерть ведь!

Все по одному расходятся. Остается только Игнатий Тараканов. Сидят они с Филиппом и шепчутся до первых петухов. Уходя, Игнатий шуршит кредиткой.

Для Анки настали хлопотливые дни, полные забот, тревоги, еще не изведанных впечатлений. Сколько людей надо за день повидать! Одному на вопрос ответь, другому подскажи, третьему совет по хозяйству нужен. А ведь Анка и сама-то двадцать лет на свете не прожила. Вот вчера зашла к соседке Татьяне Гавриковой, муж у нее тоже дома оказался. Соседи — ничего, добрые люди, помнят предсмертный наказ деда Назара: не обижать сироту. Пока Анка рассказывала о перевыборах, Татьяна гремела посудой, ухватами, бегала от печки к столу; хозяин слушал, свесив с печки голову, и вдруг спросил:

— Скажи-ка лучше, уж не знаю, как тебя назвать, — деваха или молодуха, — можно просо по болоту сеять или нельзя? Молодые советуют, а старики стращают: мокрый грибок всходы съест.

А кто его знает, это просо, — хорошо ему будет на болоте или плохо. Покойный дед посевом никогда не занимался, он урожай на Волге в лодку собирал и хозяйственной сноровке внучку не научил. Ни школ, ни курсов, кроме приходского трехклассного училища, Анка не кончала. Прибежала она домой, начала торопливо листать свои брошюрки, сложенные на столе. Прочитала о комсомольской работе на селе и законы об охране труда батраков, но о просе в книжках — ни слова. Анка еще раз зашла к соседу, сказала:

— Вот что, Никанор Абросимыч, я о твоем деле с агрономом в волости посоветуюсь.

— Неужто с одной моей докукой в волость за сорок верст поедешь?

— Не с одной твоей. Вот накопится побольше вопросов, запишу их, тогда уж и поеду. А может, и агронома с собой привезу, чтобы беседу провел.

— Милая, — вздохнул сосед, — пока ты записываешь, пока едешь и обратно возвращаешься, сеять пора настанет. Никакие тогда мне вопросы не нужны будут.

Анка решила — при случае посоветоваться о просе с учительницей Олимпиадой Павловной. Старенькая она, подслеповатая, уже лет тридцать в Усладе учительствует, — с крестьянским делом свыклась, сама в огороде копается, — должна знать, где лучше сеять просо.

Но хлопоты эти не гнетут Анку, не убивают в ней задора и смелости. Правда, двигаться стало тяжеловато, одышка мучает, голова кружится. Ну, ничего, надо перемогаться. Зато сколько радости доставляют заботы! Прямо-таки физически ощущаешь, как растешь и растешь. И все тверже укрепляется еще не совсем ясное, но уже гордое сознание своей личности. Вот жила в Усладе, на берегу Волги, мало кому известная бакенщикова внучка Анка, и настоящую-то ее фамилию мало кто знал: так и кликали по деду Климова. А ведь отец ее лоцманом ходил, Воеводиным звался, все перекаты, отмели, глубины и старицы на своем плесе наизусть помнил. И гремела о нем среди волгарей громкая слава. А что она, Анка? Ну, в комсомол первой поступила. Ну, на собрания ходила, в спектаклях участвовала, вместе с ребятами всякие шумные кампании проводила, вроде сбора для волостной утильконторы тряпок и костей или лечебной ромашки, по заданию приезжего аптекаря. Вот и все. На самом же деле девчонкой оставалась. А теперь?.. Тут Анку начинает знобить немного. Обо всем селе приходится размышлять. Если не позаботишься, может что-нибудь неправильно получиться, во вред новой жизни.

О том, как надо строить новую жизнь, у Анки еще недавно было самое смутное представление. Кто-то в городах пишет законы, управляет, распоряжается. И настанет такое праздничное, весеннее утро, когда Анка и весь народ проснутся и увидят: социализм! На улицах — флаги, солнце, песни… Оказывается, все это не так-то просто должно произойти. И самой Анке, и всем усладовским комсомольцам, и Семену, и дяде Хрящу тоже надо много работать, думать, бороться со старым. И с них спросится. Выходит, они вровень с городскими, как бы государственные люди. Но с чего начинать дело, чем продолжить и кончить?.. Мысли у Анки опять начинают путаться. Она успокаивает себя: «Ладно, не так уж к спеху. Вот книжки еще почитаю, с Семеном посоветуюсь, с учительницей, может, в Сарынь удастся съездить — посмотреть и послушать, — тогда яснее будет».

Единственно, что для Анки стало сегодня совсем понятно, — это распад всего мира на две части. Нет просто соседей и односельчан, как привыклось считать раньше. Есть свои и чужие, друзья и враги. Есть еще «ничейные», вроде дяди Корнила Лущилина. Эти ждут — откуда гуще ветер подует. И Анке хочется, чтобы Корнил обязательно был ближе к ней, к ее товарищам, а не с теми, не с Филиппом. Зачем так? Наверное, для того, чтобы наших стало больше. В борьбе сила нужна.

Не в книжках, а перед глазами, на своей улице идет рукопашная. Кому-то жить, кому-то умирать. Одни хоронятся где-то в темноте переулков, и чудится — хищно щелкают зубами. Другие — милые и близкие. Так бы вот вместе с ними — в буран, в непогодь — с громким горловым криком, растрепав волосы, в бой, куда угодно! Не страшно. Не ей умирать. Пусть те, в переулках, щелкают! Не одна! Дядя Хрящ с ней. Ах, этот Хрящ! Нескладный. Мотается на ногах — длинных жердях, нелепо вертит, машет, словно мельничными крыльями, руками, припрыгивает, хохочет, восторгается до слез. А Филиппа он ненавидит до скрежета зубов. Чудак хороший, Хрящ. Кузнец Порохин… Крикнуть: «Кузнец, обижают, не выдавай!» — и попрет кузнец, сопя и мотая головой, в самую гущу драки на выручку. Волосатый, кряжистый, он до последнего издыхания через сотни врагов будет лезть к тебе на подмогу, сокрушит, изломает, долезет и спасет. Рыбак Евграф Пилясов, Грунин отец. Вон он какой, не зря Груня так говорила про него. Он — бочком, с подскоком, так и бросится вслед за кузнецом. Уж он-то уследит, увидит, как бы кто сбоку не ударил Порохина.

А пастух… Ого! Пастух! Вместе с удивлением и восторгом в Анке неусыпно шевелится какая-то женская подозрительность и недружелюбие к нему. Он знает, куда идти. В его стриженой большой голове крутятся вихри огня. Без пастуха Хрящ и другие, конечно, сила. Но с пастухом они — сила, пущенная в работу. Такая у него уверенность, что даже под ноги не глядит: шагает, гремит подошвами, а глаза — вперед, вдаль… Какой большой, хороший человек. Но вглубь он видит плохо, а мелочей совсем не замечает. У него — ширь, размах. А перед глубиной и мелочами он, большелобый чудак, в тупик становится. Тут им надо править. Кому? И в груди Анки короткими, быстрыми ударами крыл начинает биться радостная птица.