Он потер широкую свою грудь, ткнул пальцем в плечо Тараканову:
— Т-трудно мне говорить. Ты рассказывай. Ты мои мысли з-знаешь.
Тараканов встает, приглаживает волосы, открывает свою записную книжку.
— Просьба будет, просьба, — обмахивает он лицо платком. — Буду говорить — молчать, не перебивать. Нельзя перекоряться, как в предыдущем случае. Кончу говорить — вам слово, по порядку высказывания мысли, только не кричите. Дело шкуры стоит. — Он переводит дух. — Через недельку-полторы, вам известно, перевыборы. Отсюда многие вытекают неприятности. Горшая самая неприятность — Алексей Дмитрич может из Совета того-с…
— Одним словом, перо вставят, — добродушно подсказывает председатель.
— Ежели фигурально выразиться, то именно перо. А если попросту сказать, то выгнать могут. — Игнатий тяжко вздыхает. — Спросят: Алексей Дмитрич, где это у вас фонд взаимопомощи? В книгах есть, а в амбаре нет. Роздали, говорите? А где же у вас на это оправдательные документики? Нет? Плохо! Очень плохо-с! Пойдем дальше. Вот тут у вас в книгах сказано, что деньги на оборудование моста отпущены. Ходили мы смотреть, — нет моста, нет. Видимость одна, хворост да солома… Как же это могло получиться?
— Будто не знаешь, — посмеивается председатель. — Чего спектакль устраиваешь? Пили вместе, угощались тоже не врозь. А про взаимопомощь у Филиппа Парфеныча да у Никиши Каплина спроси. Двести с лишком мер им отсыпал. На день дал для переверта в делах. И сейчас не отдают, все еще перевертываются.
— Документы представь! — сипит Филипп.
— Хе-хе-хе, Филипп Парфеныч, — слово свое дадено было, дороже документа, крепче печати.
— Жульничество! — жалобно гундосит Каплин. — Я, если и брал, расписку выдал. У меня, когда в старостах ходил, на все расписки были.
У Гафарова жадно вспыхивают глаза.
— Сожрали, не подавились! — Он с трудом глотает слюну. — Хоть бы поделились на-маленько.
— Тише, тише, — испуганно останавливает Тараканов. — Не для ругани собрались. Ежели за вас, Алексей Дмитрич, потянут, то и других на свет божий вытянут. Придут к вам в кооператив, Али Хусаиныч, — какую, спросят, сумму составляет ваш месячный оборот?
Кооператор прячет глаза:
— Девять тысяч семьсот восемьдесят четыре рублям.
— Хороший для нашего сельца оборотец. — Тараканов склоняется к записной книжке. — Благодатный! А что это, спросят вас, за странная цифра такая: девятьсот тридцать семь рублей с копейками? Подозрительная-с цифра!
Гафаров низко опускает голову и заученно отвечает:
— Кража, усушкам, утечкам… Гляди на книжку, книжкам ясно скажет, куда делась…
— Ох, книги, книги! — вздыхает Игнатий. — В книгах все можно написать, особливо ежели счетоводом родной сын. Разве книги для того даны, чтобы воровство скрывать? Кража? Почему не берег? Где акт? Отчего о краже не заявил?
Молчаливый мельник встает от печки, подходит к столу и хлопает ладонью:
— Все растащил, дьявол рыжий! Завтра приду свой пай заберу.
Тараканов отводит в его сторону руку, вывернув ладонь, склоняет голову на плечо:
— Мельник, сядь. К тебе сейчас слово. Вот скажи мне, мельник: Совет арендует мельницу, а кто хозяин, Совет или ты? Сколько гарнцевого сбора полагается? Два фунтика? Правильно! А кому в сусек еще полтора фунтика текут? Почему это мельница в убыток работает? Что это за гири у тебя такие, нового фасона, каменные-с?.. Дедушка Никиша, богом прошу, сядь! По порядку надо говорить. Так вот, мельник, раскопают это досужие люди, разнюхают и тут тебе статью дадут. — Он лезет в портфель, достает карманный Кодекс законов и начинает перелистывать.
Мельник тяжело опускается на прежнее место, испуганно машет руками:
— Не надо, не читай. Верю.
Старик Каплин все время порывается встать и заговорить. Выбрав минуту, он визжит:
— Воры! Грабители! Совесть с грибами съели! На хрест ногой наступили. Умирать ведь будете. Налог платим, повинность справляем. Куда? Зачем? Все в ваши утробы!
Слушая его, Тараканов улыбается:
— Кончили вы, старый товарищ Каплин? Слушайте мое выступление. Налог, вы говорите, плачу? Вот тут у меня записано… — водит он глазами по книжке, — сто двенадцать рублей тридцать две копейки вы налогу заплатили. А сколько вы засевали вместе со скрытой испольщиной? Сколько у вас работников, кроме сыновей? Что с вас за это в пользу государства причитается?
— Нет земли! — топает ногами Никиша. — Я в старое время по семьдесят десятин засевал, а теперь меня на трех посадить хотят. Это разве порядки? Так ли я говорю, сыновья?
Братья, как быки, наклоняют головы.
— Чего вы головы клоните! — надрывается Никиша. — Кричать надо, чтобы весь свет слышал про неправду!.. Дело ли я говорю?
— Дело! — громыхнули братья так, что дрогнули стекла.
— Тише! Накличете беду, — упрашивает Тараканов.
Но Никиша, вскочив с места, прыгает около стола:
— Не могу тише! Жить нечем! Грабят! Душат!
На пороге вдруг очнулся писарь Петр Иванович, заворочал глазами:
— Никишка, замолчи и сядь! А то сейчас морду бить буду.
Братья Каплины молчаливо переглядываются и начинают сжимать и разжимать громадные чугунные кулачищи.
В окно стучит Яшка:
— Уймитесь, все слышно…
Дождавшись тишины, Тараканов торжественно продолжает:
— Я не для того говорю, чтобы жуликами нас всех обозвать…
— А то кто же мы! — закатывается звонким молодым смехом Окулов. — Всем синклитом можем в тюрьму засесть.
— Я к тому вас зову, — не слушая его, продолжает Тараканов, — чтобы всем из беды сообща выходить… — Он поднимает палец кверху и говорит строго, почти сурово: — Тише! Внимание! Председателя оставить старого надо, вот в чем главное спасение. А там время пойдет, картинно выражаясь, своей походкой, все воровские следы сотрет. В Совете книги, в кооперативе книги. А книги — не скрижали господа бога, с ними надо посмелее. Умеешь писать, умей и зачеркивать, — должен уметь также и подчищать. При старом председателе этой наукой заниматься можно-с…
— Голова! — с восхищением восклицает Окулов.
— Ему верьте, — показывает Филипп на Тараканова, — он н-научит…
— Слушать надо! — строго обрывает Игнатий. — У кого есть сватья, братья, кумовья — не брезгуй никем, до двенадцатого колена всех на перевыборное собрание тяни. С кем не в ладах, к этому времени помирись, задобри его, чтобы он руку тянул, когда ты тянешь. Каждый — на своей улице должен быть коноводом. Каждый — свою улицу веди. Где надо, припугни. Где надо, пообещай…
На этом месте Тараканов прервал свою речь и попросил квасу.
Пил он долго и жадно, забыв свои советы о вреде холодного кваса. Потом, аккуратно взяв обеими руками за углы платок, расправил его и вытер лицо.
— Да-с, пообещай, помирись, приласкай. Теперь людей одним испугом не возьмешь. Не то время. Людишки горло научились драть. А вы, извините великодушно, что делаете? По-прежнему через коленку гнете, ломаете. Нет, не та сила должна быть. Вот ты, мельник…
Сосипатров, заслушавшись, от неожиданности вздрогнул, вскинул голову.
— Что у тебя этими днями на мельнице произошло? Чуть ли не побоище! Дерябин на тебя с кнутом лез, а ты грозился пса с цепи спустить. Это как называется?
— А чего они к весам подступают? — угрюмо пробасил мельник.
— А ты подпусти, объясни. Зубами скрипи, но добром объясни. — Тараканов сморщился в усмешке всем своим рябым широким лицом. — Залезать в чужой карман надо ласково, чтобы человек не услышал. Или взять тебя, Али Хусаинович. Ты к чему этой гирей замахивался? Да на кого! На Авдея Пахомовича Тулупова! — Игнатий поднял вверх палец. — Усладовский Соломон — мудрец! Министерская голова! Да он на тебя полсела натравит… Если уж не можете таких чародеев задобрить, так оттесните их в сторонку, не злобьте.
— Не намахивались мы гирей, — оправдывается Гафаров, — только остраскам давали.
— А зачем, спрашивается, стращать? Тулупова не испугаешь, только врага наживешь. — Тараканов повернулся к Филиппу: — И к вам упрек, Филипп Парфенович! Что вам, землишки не хватает? Пол-огорода у Корнилки Лущилина, извиняюсь, оттяпали. Вот он и верещит в Совете и точит на вас язык.
