— Эх, Семен! — вздохнул Дерябин. — Если бы все мы сразу такими боевыми родились, то еще в зыбке знали бы, на кого кулаками сучить. Тогда бы нашлись богатыри и Филиппа еще до нас с тобой сковырнуть. А то ведь в пеленках, по глупости, и на отца родного замахнешься. Вот оно, Сема, как бывает.

С собрания пастух возвращался вместе с Анкой. Он широко, торопливо шагал по дороге, не попадая ногой куда надо, задевал Анку плечом.

— А все-таки хорошо поговорили! Хрящ-то, Хрящ-то разошелся! Накипело у него! Да у кого не накипело? Ах, — горько сожалеет он, — все лето я в поле с табуном ходил, а тут вон что творилось. Овец сберег, а бедный народ прямо волку в пасть попал. Ничего, подавится: наш брат — мосластый, поперек горла костью встанет… — Он горячо схватил Анку за руку: — Побьем, что ли?!

На лице ее при лунном ярком свете играет загадочная улыбка. Анка отвечает Семену тихим пожатием. Но сейчас же резко вырывает руку.

— Ты чего? — спохватился пастух. — Я ведь по-дружески.

— По-дружески, — глухо повторяет Анка.

Помолчав, она добавляет уже дружелюбно:

— Устала я очень. Иди, одна дойду.

Когда Анка приблизилась к дому, от крыльца бросилась в темный переулок фигура. Анка глядит на стену. При луне видно, как по стене текут жирные дегтярные полосы, на белый снег тяжело падают черные капли. Анка сердито дернулась и прошептала все те же, прежние слова:

— Ни черта! Дольше гнить не будет.

Тем же вечером, по зову Тараканова, к Филиппу сошлись нужные люди.

Русый, смешливый председатель сельсовета Окулов устроился на лавке, поближе к переднему углу. Алексей только за свою должность пользуется внешним уважением у богатеев; раньше они его и знать не хотели, пока не сообразили, что человека этого можно в своих интересах использовать. Живет председатель очень бедно. Дыры в повети, дыры у самого в карманах, прорехи на рубахах белоголовых ребятишек. Жена у него вечно ходит беременная. В избе — грязь, теснота, поросята, солома. Между тем Алексей от природы веселый, беззаботный человек. Он не любит бывать дома, где грязь, нужда и нередко голодные ребятишки. Большую часть времени он — дело не в дело — проводит в сельсовете или же в гостях, где пьет и тешит свою горькую жизнь песнями. Голос у него мягкий, приятный. Во всей Усладе никто лучше Окулова не споет тенором «Долю бедняка». Мужики любят слушать его пение и охотно зовут на каждую случившуюся выпивку.

Сложив на коленях руки, прямо, как деревянный, сидит зажиточный старик Никиша Каплин, когда-то бессменный сельский староста в Усладе, и строго, осуждающе смотрит на всех. Каплин привел с собою трех сыновей-погодков — Гурия, Самона и Авиву, именины которых празднуются в один день, — неумных, узколобых, неповоротливых, словно медведи, прозванных в Усладе «тремя святителями». Сам дед Каплин — вздорный крикун. На сходках он, выпучив глаза, гнусаво орет невпопад. По его знаку сыновья дружно разевают здоровенные глотки и покрывают голоса всего схода.

Рыжий, точно пламя, председатель кооператива Али Гафаров прячет глаза под лохматыми, насупленными бровями. Порою он вскидывает брови, мечет быстрый взгляд. И тогда видно, что в глазах его горит такая неутомимая алчность, что всякому делается не по себе. Он порывисто впивается глазами то в ярко начищенную божницу, то в цветной полог над кроватью, — и кажется, вот-вот вскочит с места, сдерет все, похватает, запихнет под полы бешмета и побежит, согнувшись, озираясь по сторонам. Но как бы опомнившись, Гафаров вздрагивает, гасит и уводит глаза под брови. Даже близкие знакомые остерегаются покидать его одного в избе: стащит что-нибудь.

Около жарко натопленной печи, распахнув длинную романовскую шубу с цветной строчкой на подоле и рукавах, исходит паром и потом мрачный — ростом, если встанет, под потолок — мельник Сосипатров Емельян.

На пороге, согнувшись в три погибели, икает и покачивается пьяный писарь Петр Иванович. Он вряд ли соображает, где находится и что происходит.

А в самом переднем углу, в новой рубашке — тучный и красный Филипп. По правую его руку, то и дело снимая и надевая очки, улыбаясь тому и другому, восседает Игнатий Тараканов, часто вытирающий платком испарину со лба.

Помутневшими глазами Филипп обводит собравшихся.

— К-кажись, все пришли?

— Незваных нет! — резким женским голосом кричит Никиша Каплин и строго глядит на всех.

— Яшка! — зовет Филипп. — Надень тулуп, выдь на всякий случай к воротам, покарауль…

Он оттягивает тугой ворот рубашки.

— Старики, люди все свои, друг дружку есть не будем. Можно распахнувши грудь г-говорить.

— Хрест на шее носим, — угрюмо басит мельник.

— Ж-жить хочется, старики, а жить натужно, — заикается Филипп. Он вдруг начинает часто моргать покрасневшими веками, всхлипывать. — Т-тошно жить! Ведь они что делают? Ни себе, ни людям. З-заведеньишки мои порушили, бревна не осталось…

— Сам ты порушил! — брякнул Каплин. — Надо по всей справедливости говорить. Я справедливость люблю. За то и в старостах держали. Верно, старики?..

Ему никто не отвечает. Филипп, словно не услышав ничего, продолжает:

— Ну, ты в-возьми, отними, но в дело пусти, чтобы н-народу польза была. Нет, не умеют! Ну, ты порушил, так не мешай мне сызнова все произвести. Не д-дают! Я бы развернулся, сколько бы людей около меня к-кормилось. Воспрещают! Как же тут не быть бедноте? У нас перевелась бы беднота, все бы ок-коло умного человека работали… А тут — и сами не разворачивают, и нам не велят…

— Собираются строить, планы составляют, — сообщил средний сын Каплина, Самон, грамотный и более сообразительный, чем другие братья.

Но Никита зыркнул на него одним глазом: «не высовывайся смолоду вперед старших», — и Самон сразу умолк.

— И торговлям не дают широко делать, — пожаловался Гафаров. — Так, продавай разный шурум-бурум. Какая это торговлям?

— Ну, ты и при казенной торговле себя не обижаешь! — опять перебил завистливый Каплин.

— О ч-чем спорите? — упрекнул Филипп. — Всем одинаково п-плохо. Друг против друга п-пойдем, еще хуже будет… Верно, торговать как следует не дают. Али Хусаиныч правильно сказал…

До сих пор Окулов слушал молча. Ему все время кажется, что он смотрит на какое-то забавное представление, где люди изо всех сил стараются серьезным тоном говорить о чем-то совершенно несбыточном. И это так смешно, что он не выдержал и расхохотался:

— Черти вы болотные! Как же у вас дело может пойти, если между собою грызетесь? И что же вы путного сделали? Друг у друга рвали; хватали, что наверху лежит; чужими руками раков ловили. Ничего вам не дадут. Прижмут ногтем к гребню и раздавят, как…

— Наш Алексей Дмитрич запоздалую сознательность проявляет, — вмешался Тараканов; сказал осторожно, чтобы и уязвить, и не очень уж обидеть Окулова.

— Где там сознательность! — хохотнул сам над собой смешливый председатель. — Мне и тут тошно, и там скушно. Я попросту спрашиваю: черти сивые, ну, дадут вам того и сего. А дальше что? К власти, что ли, лезете? И не понюхаете! Мною только и держитесь. Или о каком заграничном прынце мечтаете? Ждите в июле мороза!..

Филиппа жаром обдало: «Проболтался-таки Яшка. Вздую!»

Из неловкости выручил Тараканов, — торопливо заговорил, боясь, что кто-нибудь вступит с Окуловым в спор и ляпнет что-нибудь еще более несуразное.

— Это уж вопросик чисто политический. Мы от политики подальше. Мы по своим сельским делам сошлись. Случайно, по-соседски сошлись. У нас тут не государственная дума какая-нибудь.

Филипп вздохнул облегченно, подтвердил:

— К-какая там дума? К-какие прынцы?.. Есть у нас власть, и другой не надо. Выбрали тебя, Алексей, д-доверили, и властвуй. Одно у нас желание, старики, светлым лицом — к властям, а душою — к богу. И лишнего не б-болтать ни властям, ни богу. Покорность надо иметь, чтобы нас за оборотней рогатых не считали, а п-побольше доверяли. Тогда и дышать легче будет…