Бабка беззвучно смеется беззубым ртом.

Анка с хрустом ломает пальцы, сурово сводит брови:

— Сколько ты с моей бедности возьмешь?

— Трешенку, — опускает Лукерья глаза.

— Уступи! — громко говорит Анка.

— Нет, нет, — беспокоится бабка, — другие в обиде будут.

Анка нагибается к ее лицу и шипит, словно разозленная кошка:

— Значит, позаботиться обо мне пришла? Трешницу хочешь получить? Спасибо, добренькая!.. Ишь, сердобольная какая… А хочешь, старая собака, глаза тебе сейчас с корнем выдеру?!

Бабка встает, испуганно машет руками.

— Хочешь, ведьма, сейчас намотаю на руки твои седые косы и в Совет поволоку?!

Лукерья пятится к двери.

— Вон катись, поганка! Сумела понести, сумею и вскормить! — кричит Анка.

Из сеней бабка приотворила дверь, просунула голову и хрипло проговорила, брызжа слюной:

— Ты у меня, любушка, узнаешь, какая есть людская слава! Я тебе покажу, что у бабушки Лукерьи за язычок!

Дед попросил Анку позвать соседей попрощаться.

Когда она вышла, на улице повстречался Семен Гасилин. Он еще издали снял свой форсистый кожаный картуз, потом несмело поздоровался за руку. Стараясь не встречаться с Анкой глазами, сообщил:

— Вот бегаем с Ванюшкой, собираем ребят на ячейку. Обязательно приходите.

— Чего загорелось так?

— Потолковать надо перед перевыборами. Ребят хорошенько наточить. Филипп, слышно, чего-то затевает…

Анка в раздумье сводит брови:

— Нет, не могу, деду совсем плохо.

— А вас бы очень надо, — настойчиво просит пастух. — Тут еще один вопрос… Знаете, ведь дед Назар заявление на Яшку подал.

— Заявление?! — Анка вспыхивает всем лицом, потом бледнеет, глухо спрашивает: — Что он там нагородил?

— Некрасивые у Яшки дела, прямо-таки подлость, — качает головой Семен. — Чернит всю ячейку. Воровство, пьянка, обман…

— А еще?..

— Чего еще надо? — сердится пастух. — Хватит и этого, чтобы гнать… Пришли бы… Вы ведь рядом на бакене были, видели Яшкину жизнь. Может, добавили бы что, деда подправили, не сочинил ли он чего лишнего.

— А твое-то о Яшке какое мнение? — испытующе спрашивает Анка.

— Мое?.. Я уже сказал: гнать. За одно только стоит гнать, что кулацкий выкормыш, обманщик. В остальном пусть власти разберутся. Так придете?

— Нет, нет, никак не могу, — торопится Анка. — Рада бы, сама знаю… Все-таки дед… У меня, кроме него, никого на свете нет. Если ему будет легче, обязательно приду.

Она сделала несколько шагов, остановилась. Достала из кармана короткой жакетки платок, зачем-то начала комкать его, перекладывая из ладони в ладонь.

— А если не приду, то вот что, Семен… Скажи ребятам… Когда будут голосовать Яшку, я… одним словом, воздерживаюсь. Так и скажи. Понятно?

Он быстро вернулся к ней, дернул за козырек кожаный свой картуз.

— Ничего мне не понятно! Это как же так? Ни нашим, значит, ни вашим? Разве этому партия комсомольцев учит? Вы чего платок мнете, чего тискаете?.. Где же ваша прямота, где честность? — В голосе пастуха — боль, обида. — Эх, Нюрка, по-другому я о вас думал!

Она торопливо спрятала платок, схватила широкую ладонь Семена, сжала изо всех сил, — пальцы у нее тонкие, но твердые, холодные.

— Ты по-прежнему верь мне! Уж если я нашла правильную дорогу, не сверну с нее. Вот моя прямота и честность! Только не могу я сейчас голосовать. Ни за Яшку, ни против, не могу…

Пастух сбил носком сапога мерзлую кочку, угрюмо сказал:

— Боюсь подумать, а напрашивается… Может, вы на собраниях — с нами, а глазом в чужую сторону косите? За это нельзя миловать, кем бы мне человек ни приходился.

— Семен! — почти со слезами выкрикнула Анка. — Горе какое! Неужели могу я врать в такую минуту? Дед у меня при смерти… Как тебе не совестно?.. Да у меня язык отсохнет… Ну, в душе я, чтобы исключить Яшку. А когда подниму руку, он скажет: по личной злобе…

— Это почему же он так скажет?

Анка молчит минуту, другую, потом с усилием произносит:

— Вот какой ты непонятливый… Да ведь дед заявление написал.

— Дед, а не ты.

— Ну, а я его внучка. Родня или нет?

— Родня-то родня, только Яшка нам такой чужак, что уж тут ни с какими предрассудками считаться не приходится. Режь правду в лицо, а там наплевать, что подумает.

— Семен, — просит Анка, — я после все подробно объясню. А сейчас у меня сил нет. Мне ведь не жалости надо, а понять прошу.

— Все объяснишь?

— Вот мое комсомольское слово — объясню!

— Ну, ладно, Нюрка, верю пока, — смягчаясь, говорит пастух. — Ты не очень горюй, может, поднимется дед. Он сильный старик… Значит, я так ребятам и передам: хоть тебя и нет, но ты голосуешь за исключение.

— Так и передай.

— Ну вот, а говоришь — воздерживаюсь.

Гулко стуча сапогами о подмерзшую землю, пастух направляется в ближайший переулок.

Анка смотрит вслед ему. Ей хотелось бы сказать Семену, что он хорошо оделся: пиджак, сапоги, фуражка — все новое, и что эта обряда идет к нему. Но Гасилин уже скрылся за углом.

…В избу к Назару Климову один за другим собираются соседи, становится тесно, душно.

Дед полусидит на подушках, шумно дышит.

— Простите меня, ежели в чем виновен, — слабым, но спокойным голосом говорит он.

Мужчины затоптались на месте, поклонились в пояс. Женщины всхлипнули.

— Бог простит, Назар Петрович. Нас прости, Христа ради.

Дед отыскал глазами Анку:

— Выдь на одну минуту. — Проводив ее взглядом за дверь, он продолжает. — Вот что, шабры. Внучка у меня остается. У ней на свете души родной нет… Есть одна, да еще под сердцем, помощь от нее слабая…

Женщины с любопытством вытянули шеи, сдвинулись теснее.

— Чужим промашкам мы рады, поглазеть на них любим, а осудить еще больше. Слушайте, прошу вас в последний час: черным словом ее не обижайте. А обидите, — он угрожающе шевельнул косматыми бровями, — к обидчику приду, так и знайте, горько ему будет. В глаза наплюю, с морского дна доста… — Дед повалился на подушки, захрипел, в углах рта показалась пена. — Анку, Анку покличьте! — из последних сил позвал он.

Назар обхватил рукою шею внучки, шепнул на ухо:

— Слышал, как с бабкой говорила, не спал, умница ты у меня!

Его начинают бить предсмертные судороги. Оставляя ноги и голову на лавке, он выгибает круто спину и высоко приподнимается животом, потом шумно хлопается о постель.

— Попа бы надо, — суетятся женщины. — Да где его взять?

Внезапно дед перевертывается лицом вниз. Приподнявшись на левом локте, правой рукой и искаженным лицом он показывает в передний угол на иконы и картавит Анке:

— Убеги эти… на чегдак… Могигся, чтобы дгя тебя подняг… Обмануг… не помог… веги нести без попов… догогу без них найду…

Потом он успокоился и забылся. Через минуту очнулся и внятно спросил Анку:

— Убгага?

Получив утвердительный ответ, он довольно улыбнулся.

— Пгощай, до свиданья…

На лицо его набежала светлая строгость. Мелко вздрагивая, он начал вытягиваться на лавке во всю длину своего огромного тела. Расходясь, соседи судачат, осуждают:

— Невиданное дело! Бог его к себе призывает, а он бога из избы выносит.

— Анка-то, Анка!.. Как у нее руки не отломились!

— А чего тут сделаешь? Последняя воля, надо исполнять.

— Это — не воля, а перед смертью черт нашептал.

Соседки сокрушенно качают головами:

— Не будет Анке счастья в жизни за такое дело, не будет… С дитем остается. От кого бы это?..

— Придет время — объявится, от кого. Тут не утаишь.

В тот же вечер состоялось собрание комсомольской ячейки. Началось оно с опозданием: два раза посылали за Яшкой. Наконец он явился, уселся поближе к лампе, закинул ногу за ногу, — на сапогах новые галоши, хотя на улице сухо. Вид у него независимый, даже вызывающий, но глаза тревожно бегают.

— Что же это, — говорит Яшка, — за одним по два раза гонцов посылают, требуют, от дела отрывают, а другие не торопятся, о них и не вспомнят. Почему нет Анки?