Никто ему не ответил. Ребята сидели, избегая глядеть друг на друга, каждому было как-то неловко, словно именно его нехорошие поступки собирались сегодня обсуждать. Все это были пареньки лет по семнадцати — восемнадцати, дети бедноты, батраков. Ванюшка Чеботарев сосредоточенно раскладывал по столу бумаги, готовясь писать протокол: обычно он и собрания вел и протокол сам составлял, другим не доверял — напутать могут.

Только Сергунька Дерябин — сын Самсона Хряща, худощавый, вытянутый — ростом в отца пошел, — отозвался из своего угла на Яшкин вопрос:

— У Анки же горе, дед помер.

— А-а, — протянул Яшка, — скончался. Тогда — уважительно. Между прочим, не тем будь помянут, склочный был старик. На все критику наводил, все не так, не по его… Что же, начнем?

— Придет время, начнем, — сказал Семен Гасилин.

Он сидит особняком, у противоположной стены, чуть откинувшись к спинке стула, по привычке вытянув длинные ноги. Семен пока что единственный в Усладе кандидат партии; он прикреплен к организации волостного села, куда и ходит на собрания — сорок верст в один конец, сорок — в другой. Каждое такое путешествие занимает у него три-четыре дня. Впрочем, в одинаковом с ним положении и другие партийцы — одиночки в деревнях, разница лишь в том, что те живут поближе к Стожарам и приезжают на лошадях. У пастуха лошади нет. Председатель Совета Окулов подводы ему никогда не предлагает, а Семен из гордости не просит. К каждому собранию он готовится точно к празднику, одевается во все чистое, бреется. В Стожарах — как бы иной свет: село большое, людное, есть с кем поговорить, посоветоваться. Пастух возвращается оттуда оживленный, бодрый, набравшись новых сил, делится с комсомольцами новостями, приносит и раздает газеты. Он умеет держаться с ребятами, не подчеркивает разницы в возрасте, — и о простом и о серьезном деле говорит с ними, как с ровней.

— Значит, совсем осиротела наша комсомолка, — вздыхает Яшка. — Жалко…

Он достает нераспечатанную пачку папирос «Смычка», выкладывает на стол.

— Налетай, желающие!

Но на этот раз никто не потянулся за папиросами. Одному Яшке как-то неудобно закуривать, и пачка осталась лежать нетронутой.

— Итак, первым вопросом у нас — личное дело, — объявил Чеботарев.

Откашлявшись, он, при общем молчании, внятно и раздельно читает заявление деда Назара, иногда сам себя перебивая замечаниями: «Ну и хлюст! Вот — змей двуглавый!»

Яшка слушает спокойно, словно заранее ко всему подготовился: должно быть, кто-то из ребят проговорился ему о заявлении или сам он после скандала на бакене ожидал от Назара неприятной для себя выходки. Только когда Ванюшка прочитал слова: «Прошу его выключить из консомола», Яшка не удержался, разорвал пачку папирос, торопливо чиркнул спичку.

Чеботарев аккуратно сложил прочитанную бумагу. Остроносое лицо у него такое строгое, что кажется, надень очки — и он будет похож на безбородого старичка.

— Ну, Яков Силаев, что ты ответишь комсомольскому собранию?

Теперь все повернулись к Яшке, смотрят, ждут. Сергунька Дерябин навалился грудью на стол, в голубых его, девичьих глазах — недоумение, даже испуг. Пастух, опершись ладонями о колени, подался всем корпусом вперед.

Яшка выпустил густую струю дыма и сказал:

— Ничего нового. Клевета по личной злобе. Я докажу. Все это Назар выкрикивал мне еще на бакене, когда мы поссорились. Он веслом меня грозился ударить.

— И зря не ударил! — звонко выкрикнул Сергунька.

Чеботарев постучал о стол карандашом, спросил:

— И о том, что ты обманом пролез в ячейку, — тоже стопроцентная клевета?

— Проценты я не умею высчитывать, а в целом — ложь. Я же всегда, ребята, был с вами…

— А душой с отцом! — перебил Ванюшка. — Помнишь, мы выносили на закрытом собрании решение: произвести внезапный комсомольский налет и обследовать, чем хозяева кормят своих батраков? Кто предупредил кого надо? Ты! Сам же девчатам на посиделках по пьянке бахвалился. И получился из нашего налета полный провал.

— Подтверждаю! — вставил Сергунька Дерябин. — В тот день меня Каплины щами мясными кормили. А то подавали лапоть, жаренный с постным маслом.

— Продолжай, Яков Силаев, — успокоившись, сказал Ванюшка. — Мы тебе рот не зажимаем.

— Не зажимаете и раскрывать не даете! — повысил Яшка голос. — Я каждое задание ваше выполнял. Сказали — напиши заметку в стенгазету, — написал. Чего еще?.. Ну, отец зажиточный. Ну, живу с ним под одной крышей. Так это чисто бытовой вопрос. Куда я на сегодня денусь? К собственному отцу в батраки идти? И так — почти что батрак. Все лето на пустынном острове просидел…

Он говорит все горячее, черные цыганские глаза его блестят; кажется, он и сам начинает верить своим словам.

Поднялся и попросил слова пастух. Внешне он спокоен, только острые скулы вздрагивают под туго натянутой смуглой кожей на щеках.

— Хорошо, допустим, мы поверим тебе, Яков. Так скажи, что же тебе до сих пор мешало уйти от отца? Обещаешь, а не делаешь. Ты, как яловая корова в стаде: мычишь, а не телишься.

— Не так-то легко, товарищ Гасилин, достигнуть самостоятельной материальной жизни.

— Так ведь ты на службе, жалованье получаешь!

— Это не служба, а черная неволя! — вырвалось у Яшки. — Отец кашлянет в кулак — и уберут меня с бакена…

Яшка спохватился, что лишнего сказал, хотел что-то еще добавить, но уже поздно, — ребята зашумели:

— Ага, значит, он тебя и устраивал на работу?!

— Выходит, правду пишет дед? Примазался!

— Клевета! — повторил Яшка.

Ванюшка с трудом восстановил тишину и спросил:

— Почему же он клевещет на тебя?

— Сказал же — поругались.

— Из-за чего? Бревна, что ли, ворованные не поделили?

— Прошу не оскорблять! — огрызнулся Яшка.

— Ладно, я полностью извиняюсь, если оскорбил. А все-таки из-за чего поругались? — настаивал Ванюшка.

Яшка помолчал, что-то соображая; капли пота начали выступать у него на лбу. Вдруг он вскинул голову, сверкнул в усмешке белыми крупными зубами:

— Это — глубокая личная тайна.

— Перед комсомольским собранием, Яков Силаев, не может быть личных тайн, — строго напомнил Ванюшка.

— Не имею права сказать. Это — не моя тайна.

— Чья?

Яшка выхватил из пачки еще одну папироску, сунул в рот. Громко чмокая при первой затяжке, он процедил сквозь зубы:

— Анкина…

В комнате наступила тишина. И в этой тишине слышно, как пастух, резко повернувшись, скрипнул стулом.

Ванюшка встал из-за стола; на его лице сквозь частые веснушки проступила бледность.

— Я не знаю, имею ли полное право так говорить. Семен Гасилин, наш кандидат партии, как старший товарищ, поправит, если неправильно скажу… От имени комсомольской ячейки я предлагаю тебе, Силаев, нарушить Анкину тайну. Она сама бы открылась нам. Правильно я говорю, Семен?

Тот молча кивнул, свертывая огромную самокрутку; пальцы у него дрожат, табак сыплется на колени.

— Хорошо, — начал Яшка, — я скажу… Она, эта Анка, сама набилась мне в любовную связь. Я морально не устоял. Теперь она ходит беременная. Назар узнал об этом и обозлился…

— Врешь! — страшно закричал пастух. Он вскочил со стула, далеко отшвырнул папироску, от нее брызнули искры. — За такую подлость язык тебе с корнем вырвать из глотки!

— Спросите ее самое. — На всякий случай Яшка отодвинулся подальше от пастуха.

— Ты, паршивая овца, сам знаешь, что не можем спросить! — кричит пастух. — Ее нет на собрании. Да и не можем мы сейчас спрашивать о таких вещах: не до того ей.

— Ну и не спрашивайте. С каждым месяцем сам факт будет за себя говорить. Факту не поверите, — Лукерью Смешнову вызовите, она подтвердит. Сами понимаете, зачем бабка могла заходить к Анке. Только Анка прогнала ее…

Ребята растерянно переглядываются: дело такое, что не сразу сообразишь, как тут себя вести, — улыбаться вроде нехорошо; напускать вид, что ничего не понимаешь, тоже фальшь. Ванюшка в замешательстве потирает переносицу, — пальцы у него в чернилах, на лбу остаются лиловые полосы. Пастух отошел в самый дальний, затененный угол. Что он делает там? Наверное, думает, как поступить.