Беседа шла спокойно, и на душе у Анки было хорошо. Так бы вот сидела и рассказывала без конца. В горнице тепло, каким-то особенно мирным светом горит лампа. Семен свободно откинулся к стене, словно хозяин в своем доме: сидит и слушает, что говорит жена, вернувшаяся из города. На всю бы жизнь так! И пусть пропадут, сгинут окаянные ночи одиночества, когда, кажется, выбежала бы босиком на снег и закричала бы на всю Усладу: «Тошно мне!» Анка даже зажмурилась. Да ведь нет такого счастья. Хоть и душевный человек сидит, но не хозяин — гость. И она продолжает прежний разговор:

— У тебя, Семен, как-то просто очень получается: подсчитаем, привыкнем… Ты же не счетовод в кооперативе, и речь идет не о приходах-расходах, а о новой нашей жизни.

И Анка хоть и не согласна была с женотделкой Антониной, но теперь, сложив руки на коленях, не сводя взгляда с желтого огня за стеклом лампы, сама заговорила о сказочном городе, освещенном солнцем, куда идут толпы людей.

— …Тут, не знаю, мечтать, что ли, надо, — закончила она. — Ты как-то суховат, Семен.

— Суховат? — переспросил пастух и отодвинулся от стены. — Эх, Анка! У тебя хоть дед был, а у меня — чужая бобылка. Вот и выбирай: мечтать или с кнутом за жизнью гоняться? Не то сказал!.. Бывало, ляжешь на зеленом лужку, котомку с хлебом под голову положишь, взглянешь на небо, на солнышко и скажешь: «Да неужели не для меня все это зажжено?»

Он порывисто нагнулся, выхватил из-за голенища клеенчатый сверток, развернул, поискал в бумагах.

— Вот слушай… На пастьбе этим летом составил…

— Ну как? — спросил он. — Все понятно?

— Это же стихи? — удивилась Анка. — Вон ты какой…

— Чего ж особенного, — скромно говорит Семен. — Акт не получается, а тут легко вышло, от самой души. Как Парамонов, хочу в газету послать. Только не решаюсь.

— Должны поместить. Складно…

— Вряд ли. Это ведь для себя писано.

Вспомнив, Анка раскрыла свою тетрадь, вынула из середины сложенный вчетверо номер «Сарынского знамени», с гордостью показала:

— А меня уж напечатали…

Пастух смотрит на снимок, на Анку, прищелкивает языком:

— Здорово! Похожа… Только черноты лишнего положили. Ты ведь русая… Теперь на весь уезд прославилась. Даже завидно.

— Ну, что моя слава. Я же ничем не заслужила. Вот отец твой прославился. На мельнице, в красном уголке, портрет его висит: во всю стену, в рамке. Однорукий Свиридов говорит: «Зачинатель всей революции в Сарыни». Я слушала — и мне было приятно, Семен.

— Так это же — отец, а не я. Значит, помнят его там?

— Особенно Свиридов помнит. Он просил… — тут Анка запнулась, — просил привет тебе передать. В гости звал.

— Спасибо. Надо съездить, посмотреть, какой у отца товарищ был.

— И еще я узнала, — продолжала Анка, — оказывается, наш Филипп — родной брат мельничного буржуя. Вот как в жизни получается?

— А ты что думала? Тут все в одно скручено…

Пастух встает, ходит по комнате, говорит с ненавистью:

— От дедов борьба идет! Не успокоимся, пока всю эту крапиву с корнем не выдернем, чтобы семя не осталось…

Вдруг он прислушался. За стеной скрипнул ставень. Гасилин вопросительно посмотрел на Анку.

— Ветер, — спокойно говорит она.

Но за окном слышен осторожный хруст. Торопливо шаря за высоким поясом брюк, пастух бросился к двери. В сенях он долго не мог открыть задвижку. Анка выбежала к нему.

— Пусти, сама отопру!

В темноте руки их сталкиваются, переплетаются — одна тонкая, холодная, другая — широкая, теплая, вздрагивающая.

В распахнутую с треском дверь хлещет лунный свет. Никого не видно. Пустынно вокруг. Но когда пастух и Анка подошли к переднему углу избы, то отчетливо услышали тяжелые убегающие шаги. Семен вскинул над головой руки. Вспыхнул синеватый огонек. Дрогнула и разорвалась морозная тишина. Ответно крякнуло бревно в стене избы. Испуганным лаем залились собаки.

— Не застращаете! — крикнул пастух. — Видали не таких!..

Они медленно возвращаются в избу.

— Тебе лучше у меня ночевать, — советует Анка.

— Не боюсь! — возбужденно говорит пастух.

— Да разве про боязнь? Вот чудак. У тебя же не топлено. Вот — на лавке… Придвинь еще стул.

И Анка уходит в чуланчик, шумит за перегородкой юбками.

Пастух проверяет запор, курит, о чем-то раздумывает, опустив голову; потом, не снимая сапог, вытягивается на лавке, положив под голову свернутый пиджак. Засыпает он скоро. Дышит ровно и громко.

На цыпочках Анка выходит из-за перегородки, убавляет в лампе огонь. А затем, загоревшись светлой улыбкой, приносит подушку и осторожно подкладывает ее под голову пастуха.

Рано утром, еще по-темному, Гуляш разбудил Филиппа.

— Я, хозяин, хочу на охоту сходить.

Филипп лежал под одеялом — грузный, огромный. Лица его в темноте не видно; но голос расслабленный, больной:

— А как ночью обошлось?

— Все благополучно кончилось.

— Тебе бы надо совсем людям не показываться.

— Вот я и хочу уйти в лес потихоньку.

— Г-господи, — со вздохом сказал Филипп, — прости меня. С этой ночи, Григорий, расхворался я. Не буду вставать сегодня.

Гуляш взял ружье и спустился к Волге. Услада курит в морозное небо голубым дымом из печных труб. На берегу Гуляш осторожно оглянулся по сторонам и повернул обратно в село. Закоулками он пробрался к Фимкиной избе.

У Фимки не заперто. Она в сенях со светцом, низко склонившись, роется в большом раскрытом сундуке.

Гуляш бесшумно, по-воровски, открыл дверь, подкрался и через Фимкино плечо глянул в сундук. Он резко изменился: лицо его, обычно сонное, перекосилось от злобы, глаза играют зеленоватым блеском. Весь он передергивается, словно в ознобе, с усмешкой говорит:

— Приданое молодому готовишь?

Испуганно вскрикнув, Фимка торопливо захлопнула крышку. Округлившимися от ужаса глазами она смотрит на Гуляша и не может вымолвить ни одного слова. Он смеется еще злее:

— Приданое, говорю, готовишь? Не рано ли?

Фимка наконец оправилась от испуга и неумело пробует скрыть его.

— Фу, дьявол, напугал как! А тебе чего в наше хозяйское дело вмешиваться? — намеренно вызывающе говорит она. — Ты чего ко мне повадился?

Гуляш грубо встряхнул ее за плечо:

— Хватит дурить! Пойдем в избу: мне с тобой потолковать надо…

Внезапно обмякнув, Фимка покорно идет за ним. Но в избе она снова раздраженно кричит:

— Чего тебе от меня надо? Я хозяину пожалуюсь!..

— Скоро очень хозяйкой себя почуяла…

Григорий опять сжимает ее плечо, усаживает на лавку.

— Яшка на тебе не женится. Я это последний раз говорю.

Фимка ежится, перебирает оборку кофты.

— А за тебя, что ли, пойду? Этому тоже не быть. Я это тебе тоже не раз говорила…

— Не женится Яшка, — упрямо повторяет Гуляш.

— Женится…

Григорий притопнул нетерпеливо:

— Слушай мои слова! Я не вру. Яшки скоро не будет здесь. Что тогда? Отвечай! Мне некогда больше ждать, — я в ваших местах тоже недолго проживу.

— Тогда сам женится, — неуверенно говорит Фимка.

Гуляш, резко свистнув, садится рядом с ней на лавку.

— Зачем болтаешь то, чему сама не веришь? Для него мир — закон. А мир его за женитьбу осудит.