— Не женится — буду на воспитание спрашивать…

Гуляш поднимается, плотно занавешивает окна, запирает дверь.

— Старик скупой, — жестко говорит он. — Да и что ему за расчет? Сама подумай. Живешь ты на отшибе. Деньжонки у тебя водятся. Долго ли — лихому человеку. Долго ли Филиппу человека найти. Вот тебе и воспитание…

Фимка еще ниже опускает голову, начинает жалобно всхлипывать.

— Брось! — приказывает Гуляш. — Я тебя никому не отдам. А если и отдам, то земле, искалеченную. — Дрожащей твердой ладонью он гладит ей колено. — Мы уедем из ваших глухих мест. Я опять примусь за работу, а ты будешь только франтить. Я сделаю из тебя такую маруху, которой шпанский свет не видел.

Заплаканными глазами Фимка глядит в передний угол на иконы и что-то шепчет.

— Громче! — требует Гуляш. — Я ничего не слышу.

— Погоди, подумаю недельку-другую.

— Ну, ну, подумай! Я могу еще немного потерпеть.

Он вскидывает ружье, уходит, прокрадывается на Волгу и скрывается в лесу…

В Усладе тревожно хлопают двери, суетятся люди и торопливо бегут на окраину деревни, к гумнам.

Этим же утром, чуть позже, Самсон Дерябин громким стуком в ставень разбудил Анку и Семена.

— Дело темное и пьяное, — сказал он, садясь на лавку и почти до полу свешивая между колен свои длинные руки. — Языка мы хорошего потеряли, главного доказчика лишились…

Пастух швырнул на стол полотенце. Еще ничего не понимая, он почувствовал — произошло нечто страшное.

— Утром, — продолжал Самсон, — Парфеновы вышли на гумно поить скотину. Колодец у них глубокий — сажени три, а воды полтора аршина. Глядят… Одним словом — ноги торчат. Бегут за мной. Вытащили… Наш покойный председатель Алексей Митрич Окулов собственной личностью.

Семен как-то странно оскалил зубы, выругался. Спросил после молчания:

— Спьяна это он или со страху?

— Говорю — дело темное. Торчал в колодце ночь и не отмок: винищем и от мертвого разит. Жалеть нечего, человек гнилой… — Дерябин выщипывает и сует в рот седеющие волосы бороды. — Одно плохо: без языка остались!

Втроем они торопливо идут к Парфенову гумну. Еще издали видна толпа. Перед Самсоном и пастухом все расступились. Бывший председатель лежит на снегу, прикрытый пологом. Заходится плачем беременная жена Окулова. О полог вытирает руки толстенький румяный фельдшер Федор Николаевич.

— Никаких внешних признаков насильственной смерти, — говорит он Семену. — На левом виске синяк: это он хватился о сруб, когда летел. Можно вскрыть. Без вскрытия видно, что в пьяном виде свалился.

— Допился, — слышатся голоса.

— Это его черти затащили. Вон Калдин как напьется, так и начинает их ловить. Один раз они его под борону утащили.

Пастух откинул полог. Лицо Окулова затянуто тонкой ледяной коркой и налито синевой, рот полураскрыт. Одна нога выпрямлена, другая согнута в коленке. Левая рука скрючена, словно обшаривает что-то вокруг себя, правая напряженно вытянута.

— Инстинктивный жест при падении вниз головой, — поясняет фельдшер.

Пастух идет к колодцу и всматривается в сугроб. Но снег всюду измят, будто по нему прогнали табун лошадей. Семен заглянул в черную бездонную дыру колодца, оттуда дохнуло теплым неприятным запахом.

— Давайте подпишем акт, — предложил Федор Николаевич.

Семен поскреб обросшую за ночь, небритую щеку:

— Как о смерти быка?

Федор Николаевич смущенно пожал плечами:

— Как хотите. Вызывайте из волости милицию.

Пастух взял акт. Там уже красуется хвостатая подпись Дерябина.

— Довольно и этого, — проворчал Семен.

По дороге в Совет он спросил Самсона:

— Не зря подписал?

Сторожко оглянувшись, Дерябин ответил:

— Я свою линию держу: надо показать, что у нас нет никаких подозрений, а сами тихонько вызовем из волости властей. Впрочем, толку от этого мало, — добавил он. — Жалко — главного доказчика потеряли…

— Неправда, — возразила Анка. — Федосеич главный, понятно?..

Самсон подмигнул ей:

— Помалкивай. Этого пуще глаза беречь надо.

Через несколько дней из волости приехал милиционер. Он вызывал дряхлого Вахлая Стаканыча, который показал, что даже под топором не вспомнит — был у него в тот вечер Окулов или нет. Опросы населения пользы не принесли.

В связи с последними событиями в Усладе и гибелью Окулова пастух созвал в читальне закрытое собрание комсомольской ячейки. Пригласил и демобилизованного танкиста Гордея Конушкина. Молоденький, но солидный в движениях Гордей сел к столу, положил перед собою лист бумаги и аккуратно заточенный карандаш, приготовясь записывать, что услышит, — вероятно, вот так же обстоятельно он вел себя и на политзанятиях в своей части. Иногда он трогал верхнюю губу — должно быть, ему доставляло удовольствие прикасаться к пробивающимся усикам.

Гасилин так начал свое сообщение:

— Самих нас пока не бьют, хотя и пытаются. Но нам подрезают языки. От врага другого и ждать нельзя. Молиться о помощи нам не пристало, надо браться за дубинки. Мы чувствуем, чья рука подрезает, только схватить не можем. А не схвачен — не вор. Поймать нужно вражью руку — вот первая наша задача!..

После этих слов один из пареньков быстро юркнул за дверь. Конушкин строго посмотрел вслед ему, спросил:

— Это кто такой? Я не всех ребят знаю из подросшей молодежи.

— Петя Лущилин — Корнилов сын, — объяснил Сергунька Дерябин.

— Он что же, на время отлучился или как? И почему не попросил разрешения?

— Думаю, что на сегодня не вернется, — сказал Сергунька.

— Он пугливый очень, — добавила Груня Пилясова, сидевшая рядом с Сергунькой. — Вчера мы, девчата, забоялись с посиделок в колодец за водой идти. Просим: «Петя, проводи». — «Нет, говорит, нынче по ночам страшно стало».

Конушкин молча вышел из читальни. Вскоре, вернувшись, сообщил:

— Не обнаружил. Трус — бойцам не помощник. Без труса людей не меньше, а больше.

Семен продолжал:

— Силаевскую шайку из Совета мы вышибли. А вот властью распорядиться как следует еще не умеем. Пришло время понять себя властью!

— Объявить Усладу на военном положении — и дело с концом, — предложил Ванюшка Чеботарев. — А кулаков посадить в холодную, как заложников.

— Нет! — Пастух хлопнул ладонью по столу. — Перехватил ты, Ванюшка. Любишь ты перехватывать… Я план один составил. Какой — пока промолчу. Плохо вы, ребята, умеете секреты держать, приходится временно молчать. Вот посоветуюсь с вновь прибывшим кандидатом партии товарищем Конушкиным, тогда будем проводить план. А в это время за Филиппом надо строже присматривать…

— У него новый работник появился, — заметил кто-то из комсомольцев.

Но Гасилин не придал значения этому замечанию — мало ли у Силаева перебывало батраков — и закончил свою речь:

— Такова на сегодняшний день картина.

Слово попросил Конушкин. Держа перед глазами лист бумаги, он говорил:

— Вот я выслушал и записал все происшедшие высказывания. И все же картина мне на сегодняшний день не ясна. Зря горячился здесь товарищ Чеботарев. Что значит объявить Усладу на военном положении? Это значит — назначай военного коменданта местности. Нет у нас такого права. Я прошу докладчика объяснить, как в Совете по-законному распоряжаются властью? Если его план — временная тайна, пусть молчит. Но желательно выслушать о других принятых мерах.

— Есть такие меры, — вспомнил пастух, — только я позабыл сказать. Например, уволен мельник Емельян Сосипатров.

Семен уже понял, что Конушкин — человек требовательный, ему подавай не слова, а факты. Он готов помочь в деле, но и с других спросит.

— Правильный поступок, — одобрил Гордей. — А что творится в кооперативе?

— Наша ревизия нашла там жульничество, как на ладони. Председателя кооперации Гафарова тоже надо немедленно гнать.