— Ничего не слышу. Ась? Уши пробкой заткнуло. Не ласковая, говоришь, Анка? Она такая. Около нее походишь. Ее обманом не облестишь. Это, я тебе скажу, девка! Она, черви козыри, консомола!
Яшка обиженно возразил:
— Что ж, что комсомолка, я ведь тоже комсомолец…
— Вас, парней, на селе много, а она такая одна…
Яшка усмехнулся:
— Если только одна, то надвое можно судить: или больно умна, или ничего подобного, а скорее напротив.
Дед засуетился у костра, сделав вид, что не слышал ехидных Яшкиных слов.
— Готова уха, готова. Давай, Яшка, посуду…
Он отвернулся от костра, позвал:
— Внука, девонька, ужинать иди!
— Не хочу! — донеслось из землянки.
— Слыхал? — торжествующе обратился дед к Яшке. — Не хочет. Она такая. Сам подумай: за здорово живешь консомолой не выберут. А если из всех девок в Усладе одну ее выбрали, значит, не за плохое, а за хорошее, не за глупость, а за ум. Тут уж спорить не приходится.
Где-то на селе всхлипнула саратовская гармошка, долетел обрывок песни. Грустно откликнулась в камнях какая-то ночная птица.
У Яшки защемило в пьяненьком сердце. Он больше не спорит, Только просит:
— Пособи, дед. Все лето хожу, сам себя не помню. Словно опоила она меня чем. Замолви словечко! Вот она сейчас ужинать с нами не пошла. А как заснем, сейчас же — в село, в чужую ячейку, с чужими парнями гулять. У меня, понимаешь, сердце кровью исходит. Так обидно. Дух перевести не могу. Пособи! Уж я для тебя бутылочки не пожалею.
Дед торопливо машет руками:
— Ничего не слышу! Уши ваткой заложило. В таких делах ты ко мне с бутылкой не подъезжай, тут меня бутылкой не купишь… Чем я тебе помогу? Чай, она мне не по отцу внучка, а по матери. Она на меня — тьфу! Она у меня сама себе и бог, и царь, и вольный ветер. Вот как! Надо, черви козыри, хорошим человеком быть. У ней глаз вострый, она хорошего человека сразу провидит, сама к нему сердцем придет. Вот она у меня какая.
Дед, кряхтя, поднимается; покашливая и шаркая, идет к землянке. Из темноты он говорит Яшке:
— Ты здесь, у огня, ложись. Ночь теплая, не замерзнешь. А дрожь проймет — дровишек подбрось. Ворочайся почаще, бока огоньку подставляй. Вот ночь-то и пройдет. Эх, парень Яшка — плисова фуражка, на слова востер — на сердце костер. Беда! Цыганский ты парень…
Яшка молчит, горестно покачивается над догорающим костром. Потом, полный жалости к себе, обиды и злости, тихо заводит припевку. Мотивчик — тоскливый, а слова нехорошие, похабные. Откуда он взял такую? Должно быть, подслушал у кого-то старинную песню, перенял мотив, а словечки свои приспособил.
Словно желая заглушить, развеять Яшкин голос, с востока дунул прохладный ветерок. И там же, в восточной стороне, небо начало розоветь, заливаться румянцем.
Солнце еще не разгулялось. На спокойной гладкой реке играют огненные зайцы. На берегу холодок; пахнет мокрыми травами и еще чем-то свежим, вроде бы чуть солоноватым, и не поймешь чем, а волгарь сразу скажет: «Волжской водой пахнет».
Дед Назар только что вернулся с ловли, выбрал солнечный бугорок, уселся на самодельной лавочке и перебирает большие удочки на шашковых снастях. Он точит удочки напильником, обирает с них речную траву, рядами развешивает снасти, бормочет:
— Охальник судак — удочку разогнул, а сам ушел. Попадешься, не нынче-завтра попадешься! Уж я тебя не помилую — по четырнадцати копеек за фунт буду просить, дешевле двенадцати ни за что не отдам. У меня на тебя давно руки чешутся…
Тихо кругом. Только слышится мерное глубокое дыхание Волги, и при каждом вздохе реки сдержанный гул льется по обрывистому, каменистому берегу.
Высоко подоткнув юбку, Анка бродит по стежке около самой воды, собирает в подол щепки, палки, принесенные волной и выброшенные на берег, — дровишки высохнут и пойдут на костер.
Назар украдкой смотрит на внучку и в певучий свой говорок громко вставляет:
— Повадился к нам Яшка, почти каждый божий день повадился. Ума не приложу, — чем его здесь прикормили? Парень красивый и добер, зря добер, черви козыри! Правда, болтлив, жуликоват и выпить — других поучит. Отец у него в большом достатке. В этом хорошего тоже мало: коли богатый к бедному в гости зачастил, значит, больно добр богатый человек либо жулик… А богатые добрыми очень редко бывают…
Склонив голову набок, он чиркает по удочкам напильником и продолжает:
— Однако ежели будем полагать, что этому человеку жена удастся строгая, умная, то и воровать он разучится, и пить бросит, и богачество ему не дорого будет. Так ли я говорю, Анка? Или, может, я вру? Тогда ты мне прямо так и скажи: старый черт, врешь!..
Краешком уха Анка слушает дедовы намеки и напевает:
Не придется, не приснится
Пареньку на мне жениться.
— Эй, внука, — хмурится старик, — родной дед с тобой хочет про сурьезное дело говорить, а ты что ему?..
— Какой ты дед! — смеется Анка. — Это у других путные деды бывают, а ты просто старый пенек.
Назар свирепеет, ревет на всю Волгу:
— Ты что ж парня изводишь?! Ты что его, черви козыри, как водоверть щепку, крутишь?! Не по сердцу — прямо скажи, чтоб глаза не мозолил. По сердцу — опять крутить нечего. А ты и меня и его изводишь. Хорошие люди этим не занимаются. Мне тебя не заказано учить.
Анка всплескивает руками:
— Батюшки мои, какие страсти! Сейчас с головой в воду полезу, на весь свет каяться буду…
Вдруг она темнеет лицом, подходит к пепелищу, где обычно разводят костер, вытряхивает из подола щепки и громко кричит деду:
— Ты чего в чужих делах путаешься?! Я что, дурее тебя, да? Я не знаю, что делаю, да? Кто меня лучше знает, я или ты? Понял?
— Ась?.. ась?.. Ничего не слышу, — хнычет старик, — уши воском залило. Не кричи ты так громко. Ну — девка! Совсем оглушила…
Анка подобрела так же быстро, как вспыхнула. Подошла к деду сзади, крепко обняла за шею, положила ему на плечо голову:
— Ничего ты не понимаешь, дедун. Сколько лет прожил — и ничего понять не можешь… Ты слушай… Я его и себя пытаю, понял? Вдруг он мне роднее себя, роднее тебя? Понял? Молчи, говорю!
Назар отчаянно крутит головой:
— Воробьиного шороха не слышу. Не слышу и молчу… Как это так — роднее тебя и себя? Не бывает такого…
Солнце обошлось; лучи отвесно падают в воду, шарят что-то на дне Волги. Низко над водой шумными, беспокойными оравами мечутся острокрылые чайки, ловят солнечные блики.
Вдруг Анка отшатнулась от деда, побледнела:
— Гляди-ка, что это там, вроде собака плывет?
Дед из-под руки всматривается в речную даль:
— И впрямь собака. Редедя плывет. Уж не с Яшкой ли что случилось?
Анка срывается с места, бежит к реке, заходит по колена в воду, подсвистывает собаку, машет руками.
Да, Редедя плывет. У него видны из воды широкие уши, поставленные торчком, да большая белая голова. Пес, не мигая, смотрит в одну точку огромными расширенными глазами и напряженно работает лапами. Потом, выбравшись на берег, шумно отряхивается и с радостным лаем бросается на грудь к Анке. За ошейником у Редеди белеет бумажка.
— Пошел! Пошел! — сердито кричит Анка. Она выхватывает из-за ошейника промокшую бумажку, разворачивает и читает вслух, быстро бегая по записке глазами:
«…Я, Анка, решительный… вот брошу все и уйду куда глаза глядят… Пропаду… Пускай в ячейке говорят, что из-за девки, из-за своей же комсомолки пропал…»
Дед, подкравшись, заглядывает в бумажку через плечо Анки. Она быстро повертывается.
— Ты что уставился, а? Ты чего глядишь? Тебе прислали, да?
— Да не кричи ты на всю Волгу, — просит дед. — Ведь на том берегу слышно. Я же совсем малограмотный. А если бы и грамотный был, так все равно ничего не увижу…
Анка разорвала записку на мелкие клочки, бросила в воду, приказала Редеде:
