Но ладони у нее сухие, горячие; от лица пышет жаром. Она тихо добавляет:

— Нынче ночью либо одной счастливой, либо одной дурой больше будет.

— Анка, ну скажи что-нибудь!..

— Погоди, — отстраняется она. — Ты — вот что… У тебя там в палатке сухо, тепло? Все хотела заглянуть, да так и не собралась…

— О, у меня как в горнице!.. Да ведь далища какая. Опять песком тащиться.

— Ну сиди здесь, коли так! — Анка быстро встает, отряхивает платье.

Яшка тоже вскакивает:

— Ну вот! Слова нельзя сказать… Да что мне песок! Хочешь, на руках тебя понесу?

Она обняла его за плечи:

— Дурачок ты, дурачок. Тоже, силач нашелся. Зачем нести? У меня у самой ноженьки ходят. Эх, Яша-Яшенька, золотая твоя, кудрявая голова!..

— Вот кудрей-то как раз и нет.

— Так уж говорится. Нет, так будут. Кудри от счастья завиваются…

Они идут в обнимку между высоких тополей и берез. При свете луны стволы деревьев стали еще белее. Тишина кругом, зыбкие тени. И все таким обманчивым, легким выглядит, что и деревья кажутся живыми, — вот-вот снимутся с места и нестройным хороводом бесшумно пойдут, поплывут при луне вслед за Анкой и Яшкой.

…К себе, на тот берег, возвратилась Анка уже на рассвете. Она еще в лодке сняла полусапожки и босиком прокралась в землянку, стараясь не разбудить деда.

Но едва она улеглась, Назар заворочался, покряхтел, полез из землянки.

— Куда ты? — тихо спросила Анка.

— Лодку поглядеть.

— Давно не видал, что ли? Чего ее глядеть? Без весел не уплывет, я хорошо привязала.

Луна потускнела. По Волге бежит предутренняя рябь. На той, песчаной, стороне уныло прокричала цапля.

Дед, словно хоронясь от кого, пригнувшись, идет к лодке, бормочет:

— Курящий был бы, легко бы отговорился: дескать, покурить пойду. А тут — ври, обманывай. Чего я ей мешать буду… У нее свои думы, свои мысли…

Он все же проверяет, крепко ли привязана лодка, убраны ли весла, и остается доволен:

— Аккуратная девка, дай ей святитель… Эх, старый ерш, какой тебе святитель в такую рань. Спит, поди.

…Проводив Анку, Яшка постоял на песке, около самой воды, переминаясь с ноги на ногу: спать уже некогда, бакен гасить еще рано. И вдруг знакомая тоска, с чего и сам не знает, засосала под сердцем. Так всегда с ним бывает: добился чего-то — и уж не мило стало. К чему старался, зачем все это? Взяться бы за что-нибудь накрепко — лень, а без желаний — скучно.

Яшка испуганно заметался по желтому сыпучему песку — от палатки к лодке, от лодки к лесу. За ним по пятам ошалело носился Редедя.

Сквозь слезы Яшка закричал:

— Редедя, что мы наделали! Женит нас дед на Анке, обязательно женит! И никуда не денешься. А я не хочу жениться, мне охота в холостых гулять. Я боюсь Анки. У нее глазищи большие, зеленые, как у совы. Смотрит — не мигает. Она длинная, злющая. Она мне всю жизнь заест!..

Яшка упал грудью на песок, схватился за волосы, потом встал на колени, взмолился к светлеющему небу:

— Господи, спаси меня! Как от бури и непогоды спасал, так и теперь спаси!

Яшку приехал проведать отец — Филипп Парфенович Силаев; привез печеного хлеба, пшена, подсолнечного масла, картошки. На нем засаленная парусиновая поддевка, высокий черный картуз, потрескавшиеся старые лаковые сапоги на низеньком каблучке. Как и Яшка, он черен волосом, но в богатой расчесанной бороде серебрятся седые нити. Филипп крив на правый глаз и, чтобы скрыть этот изъян, начесывает на глаз волосы. Грузный, высокого роста, он тяжело ходит по вязкому песку, дышит трудно, с присвистом. Яшка перед ним кажется щенком.

Филипп пытливо разглядывает сына и, заикаясь, сипит:

— С-с лица опал, под глазами синева. В село к-к девкам часто ездишь?

Яшка опускает голову:

— Скушно здесь, как в ссылке.

— Т-терпеть надо. Власть советская, видать, укрепилась, надо т-терпеть и за приспособление браться. Для тебя наживал, не для себя. Сын профсоюзный, комсомол, — на отца у властей взгляд хороший. Р-разумом надо к богу, а лицом к властям, да чтобы лицо было светлое.

— Тебе хорошо говорить, ты на людях, в селе, а я вот с собакой только…

Филипп толстым скрюченным пальцем показывает на ту сторону:

— Ежели б-больно скука одолеет, вон с ней побалуйся маленько. Чай, тоже одичала — п-парня не оттолкнет. Но чтоб в баловстве у меня знать меру: ежели на воспитание придет просить, изувечу и без штанов выгоню. М-маленько потерпи, к зиме тебе обнова будет. Для себя старайся… Тебе жить, а не мне…

Яшка исподлобья, почти с ненавистью взглянул на отца:

— Ну, рано ты себя в гроб укладываешь. Поживешь еще.

— Охота, эх, Яшка, к-как охота пожить! — Филипп скорбно покачал головой. — Да ведь не д-дают. Жмут со всех сторон. К-кручусь, верчусь. А их много, сила. Орут со всех сторон: налог давай; дело какое затеешь — патент бери. А что я, к-капиталист? Я — мужик! А мне на сходе рта раскрыть нельзя.

— Ну, раскроешь, а чего потребуешь? Чего тебе надо? — с легкой издевкой спросил Яшка. — Царя, что ли, запросишь?

— Тихо, ты! — прикрикнул Филипп. — Ворон дурной, — кар-ркнул.

Он с опаской огляделся по сторонам. Но кругом пустынно, тихо. Только ветер с посвистом гонит сухой песок, словно снежную поземку. Да Редедя дремлет в тени палатки; на голоса хозяев он поднимает то одно ухо, то другое. Ну, Редедя — свой, если бы и понимал, что говорят, можно довериться.

Филипп тяжело опустился на песок, потянул за руку сына, усадил рядом.

— Вот т-только здесь, на пустом острове, и потолковать, душу отвести…

Он достал из кармана поддевки клетчатый платок, вытер вспотевшее лицо.

— Вывелись умные ц-цари, Яшка. Напоследок пошли дурак на дураке — ни воевать, ни торговать. Р-рыхлые, как трухлявые грибы. Св-вященству бы, что ли, власть в руки дали. Да и попы теперь разбрелись, как тараканы: тут тебе живая церковь, тут м-мертвая. Не знаешь, какому пню молиться. Ин-ной раз проснусь ночью и думаю: в мусульманство бы перейти…

— С чего это?

— Оп-пять все с той же хорошей жизни…

Филипп помолчал, раздумчиво ковыряя палочкой песок. Вдруг вскинул голову, уставился куда-то вдаль левым зрячим глазом.

— Короля бы нам какого на заграничный манер или п-през-зидента не из православных, — с трудом выговорил он. — Чтоб в торговле понимал, в земле, в фабричном р-ремесле.

— Уж не сам ли в президенты метишь — от своей веры бежишь? — с прежней насмешкой поинтересовался Яшка.

Его все больше злят жалобы отца, — то хнычет, то в ярость впадает, а путем не подскажет, что делать, куда повернуть. Мелет отец какую-то ерунду, сам себя, словно малого ребенка, сказками тешит и еще больше наводит уныние, скуку.

— К-куда мне такой чин, — отмахивается Филипп. — Мне бы при начальстве подсказчиком состоять — советовать, к-кому что продать…

— Как ловчее обмануть, — добавляет Яшка.

— Милый, а ты как думал?! — подхватывает Филипп. — В церкви на п-покаянье и то врут. Все простится, только т-торгуй шире.

— Какую тебе еще ширь надо? Разрешили же теперь торговать. Вон у нас в Усладе бывший кабатчик Захар Степаныч пивнушку открыл. Да и ты улов у рыбаков не для себя скупаешь…

— Яшка! — с горечью восклицает Филипп. — К-кутенок ты слепой, ничего не видишь! А я в-вижу. Какая это торговля? Обман! Д-дадут жирком обрасти, а потом облупят, сунут к-коленкой под зад и отправят в теплые края медведей пасти…

— Ну, ну! — дерзко возражает Яшка. — По-славянски в книгах ты читаешь, а в газеты не заглядываешь… Нэп! — громко говорит он. — Знаешь такое слово? Не на один день ввели…

— На неделю? — перебивает Филипп.

— Ну что же! И за неделю многое может случиться. Я прошлое воскресенье на тот берег в Спасское ездил. Кучу газет привез. Весь день читал. Знаешь, что пишут? В верхах спорят, разлад пошел… Одни в левую сторону тянут, другие в правую, третьи говорят — прямо пойдем. Слыхал? Это чем пахнет?..