Яшка все более горячится, нарочно бодрит себя, хотя и не верит в силу своих слов.

Отец с интересом слушает: впервые парень так заговорил. Вон, оказывается, он какой. Подрос за лето, ума набрался, хоть и на острове сидит.

— Вот, вот! — поддакивает Филипп. — Ишь, как ск-кладно выходит. Тебе бы и быть през-зидентом… А то все — скук-ка да т-тоска… Ну, и кто же куда перетянет — вправо или влево?..

Яшка молчит.

— Тебя спрашиваю! Или язык в-вдруг откусил? Чем у них кончится эта др-рака?

Яшка отворачивается, зло сплевывает сквозь зубы.

— Откуда я знаю. Что я, колдун?

Филипп теребит отекшими пальцами ворот розовой рубахи, вышитый черными нитками, шире распахивает поддевку, будто ему стало душно, хотя в эту минуту на солнце набежало одинокое облако. Он простуженно сипит:

— Ты н-не груби! Не колдовать надо, а учиться. П-почему с мальчишек школу бросил? Почему — тетрадку под стол, карандаш — в окошко? Вот теперь н-науку знал бы, помог бы отцу, ответил на все вопросы.

— На ученых, говорят, воду возят.

— А на неучах — н-навоз! Так ты и к навозу руки не прикладываешь. Во дворе по колено в г-грязи утонешь, лопату не возьмешь, чтоб выгрести. П-почему за хозяйство не берешься, коли в ученье не пошел? Все — лень да с-скука… Чего ты хочешь? Как завтра жить будешь?

— А плевать мне на завтрашний день. Ведь сам говоришь, что скоро коленкой под зад дадут.

Опираясь одной рукой о песок, другой о плечо сына, Филипп тяжело встает, поправляет высокий картуз, откидывает с невидящего узенького красноватого глаза прядь волос, твердо говорит:

— Ну, это мы еще поглядим, кто к-кому даст. Удержалась бы г-голова на плечах, а на голове покрышка. Я не один такой обиженный. Мы тоже з-зря в затылке не чешем. Не забыл, каких мы к-кровей?

— Помню.

Филипп оборачивается к Яшке, все еще сидящему на песке, гневно и осуждающе продолжает:

— Плохо помнишь! Р-растил я из тебя орла, а вырастил куренка! Какой ты наследник моему дому?! Смор-рчок! Ты что, и в ячейке своей так слюни распускаешь? Так и говоришь на ваших собраниях — этого не хочу, того не желаю? Т-тебя чему дома отец учил? Эй, Яшка! Не погляжу, что гр-рамотей, газеты читаешь, слова всякие произносишь. Возьму весло, н-начну крестить по спине вдоль и поперек, пока весла не обломаю: вот тебе сторона правая, вот л-левая!..

Яшка тоже поднимается, отступает подальше. Он своими боками знает, что отцу не долго и ударить, рука у него тяжелая. Не в драку же с ним полезешь. И Яшке уже не хочется ни спорить, ни возражать. Он вяло отвечает:

— Как уговорились, так и высказываюсь на собраниях.

— Как высказываешься?

— Отец, мол, сам по себе, а у меня своя жизнь. Я к отцову хозяйству не касаюсь. Не нынче-завтра из дома уйду.

— Так, так! — одобрительно кивает Филипп. — А еще что?

— А еще — заметку в стенгазету про кулаков написал. Ванюшке Чеботареву понравилась, похвалил. Только говорит — почему конкретных фактов не указал.

— Ф-фактов не надо. Без фактов лучше, — уже мягко говорит Филипп. — Про меня пока не п-пиши. Зачем набиваться, ес-сли не требуют.

Он подходит к сыну вплотную, обнимает, целует мокрыми мясистыми губами, из левого, зрячего глаза его течет слеза.

— Эх, сын, т-тяжело тебе задалось. А ты терпи. Зубами скрипи, а сам улыбайся.

Яшка украдкой вытирает губы после поцелуя.

— Я так и делаю.

— Ну, прощай. Я п-поехал.

— Прощай.

Филипп опять показывает на тот берег:

— Если, г-говорю, скушно будет, туда съезди.

Он грозит пальцем перед самым носом Яшки:

— Т-только — умненько!

— А ну ее, — морщится Яшка. — Нельзя с ней по-умному. Ей клятвы нужны да божба. Прямо припадочная какая-то!

— А ты лишнего-то не божись.

Медленно переступая, Филипп идет к своей лодке; долго влезает, креня борт. Потом снимает картуз, поддевку, аккуратно кладет на скамейку рядом с собой и берется за весла.

По-прежнему Анка сама ездит зажигать бакен. По-прежнему они с Яшкой ходят на озеро. Сколько уж вечеров там провели. Будто заколдовано все в этом глухом лесном углу. Темно на берегах, тенисто. Ветлы, согнувшись, мохнатыми своими руками стараются достать до дна, что-то шарят там, словно раков ищут. Освещена только середина озера. Там, под луною, в стоячей посеребренной воде плещутся, гулко бухают матерые щуки.

Но сегодня Яшку ничто не интересует. Он встревожен чем-то, часто привстает, оглядывается через плечо, словно беспокоясь, не стоит ли кто в темноте за деревьями, не слушает ли.

— Право же, пора идти, — с досадой говорит он Анке. — Как бы кто в палатку не забрался.

— Брось! Кому нужны твои пожитки?

— Спать пора, Анка! Завтра — к контрольному пароходу выезжать.

Она смеется густым, грудным смехом, в горле у нее будто камешки в воду булькают.

— Ну спи, дуралей. Положи голову мне на колени и спи. Жених тоже! Ведь и нам с дедом к пароходу надо…

Яшка пристально глядит на луну, видны крупные белки его глаз. Неожиданно он спрашивает:

— Помнишь, как ты меня толкнула?

— Помню. Ну, ну, лежи, я не буду больше, понял?

Но Яшка поднимает голову.

— А ты не считала, сколько раз еще меня толкала?

— Вот еще! Была охота. Разводи-ка лучше костерок, чтобы веселее было.

Яшка садится на корточки, ощупью складывает кучкой палочки, зажигает спичку и глухо говорит:

— А я считал… Ты знаешь, что я себе тогда сказал?..

Робко вспыхивает огонек, трепещет, будто крыло бабочки, освещает ближайшие травинки.

— Что ты сказал себе? — Голос у Анки слегка дрожит.

И тут Яшка, сам того не ожидая, жестко проговорил:

— Погоди, сказал я тогда, не придет ли, на Анкино горе, а на мою радость, такое время, когда она за мной будет бегать, а я буду толкаться.

Анка часто, отрывисто дышит. Ей не хватает воздуха. В ушах стоит звон. Озеро перед глазами кружится, словно охваченное водоворотом.

— Повтори, что ты сказал тогда?!

Яшка молчит. Анка встает, охватывает дерево руками и хриплым, чужим, нехорошим голосом говорит:

— Повтори, прошу!

Молчание. Тогда Анка идет прочь от озера. Идет, как слепая, протянув вперед руки, наталкиваясь на пни и сучья. Чем дальше уходит, тем медленнее и неувереннее делается ее шаг. Вот она остановилась и даже оглянулась. Яшка поправляет палкой разгорающийся костерок и вдруг вскидывает голову:

— Вернись! Я пошутил!

Девушка уходит тверже и увереннее.

Кровавыми ресницами солнце последний раз мигает над Волгой. В этот час от правого каменистого берега отчалила лодка. Плывет она медленно, словно раздумывая. С другого, песчаного, берега смотрят от палатки Яшка и Редедя. Когда лодка перевалила середину, Яшка, сопровождаемый собакой, не оглядываясь, быстро бежит к лесу. Анка поднимается из весел и что-то кричит, сложив руки рупором. Яшка и Редедя скрываются в лесу. Неуправляемая лодка, тихо и укоризненно покачиваясь, плывет вниз по течению.

С любимого бугорка спускается дед Назар, он ухмыляется в бороду:

— Ничего не вижу! Балуются ребятишки, черви козыри. Как маленькие щенки, скалят друг на дружку зубы. А хвостики-то их выдают, — хвостиками они так и виляют: чик-чик, чик-чик!

И дед водит перед глазами пальцем, то сгибая, то разгибая его.

В селе звонят к вечерне. Колокол, маленький, негромкий, разбито дребезжит, как треснувший чугун. Но по воде звуки разносятся далеко, сливаются в одну мерную волну.

По старой привычке Назар снял было ветхую, дырявую соломенную шляпу, подарок покойного зятя, занес руку, но передумал, вместо молитвы только пробормотал, глядя в тулью перевернутой шляпы:

— Суббота… Без календаря живем, только по звону и узнаем, какой день. Да вот еще — из села банным березовым дымком пахнет. Попариться бы… Уж, видно, до дома придется потерпеть.

Он надел шляпу и уже громче спросил:

— Ты что же, Анка, не едешь зажигать бакен?