— И это верно.

— Нет, не верно! — вдруг возразила Анка.

Она поднялась с места. С ней творится сегодня что-то неладное: стоит и покачивается, кусает губы, говорит с трудом.

— Почему так находите? — спросил Конушкин.

— Прогнать недолго, а торговать кто будет?

— Что же, по-твоему, воров держать? — загорячился пастух.

— Не надо держать. А все-таки кого за прилавок поставим? Завтра же по всей Усладе женщины крик подымут: вешать и мерять не умеете.

— Она права, — указал Конушкин пальцем на Анку. — Присоединяюсь.

Собрание стало в тупик. Кем заменить Гафарова? На мельнице проще, там старший рабочий вполне справится, а торговлю знает во всей Усладе только Гафаров.

— Что же ты предлагаешь? — нетерпеливо допытывался пастух.

— Ничего не предлагаю, — медленно проговорила Анка. — Я только ставлю на обсуждение. Думайте.

Она село на место, тяжело дыша, согнувшись, почти припав грудью к столу. Семен так занят собранием, что не замечает странного ее поведения.

Неожиданно выручил Ванюшка Чеботарев. С выражением отчаянной решимости на своем веснушчатом, птичьем лице он сказал:

— Может, я очень смел, пусть другие поправят… Уроки с Андрюшкой Зыковым у меня скоро кончатся. Гармошку я почти что изучил, скоро освобождаюсь…

— Да брось ты с гармошкой, — сердито прикрикнул пастух. — Переходи к делу.

— Перехожу… Не знаю, позволяют ли правила… Одним словом, — если по акту Гафарова продолжать преследовать, но на работе временно оставить, а к нему для обучения торговой хитрости приставить молодого комсомольца? Выдвигаю свою кандидатуру. Чувствую, у меня дело пойдет на все сто процентов.

Гасилин сразу повеселел:

— А ведь подходяще будет! Ванюшка справится, он арифметик. Исчерпан вопрос.

— Минутку, не исчерпан, — остановил въедливый Конушкин. — Опять возвращаюсь к распорядку властью. Завоеванную власть полагается укрепить экономической силой. Мало кулака распатронить. Надо прикончить с крестьянской бедностью. А прикончить ее можно только в артели. Так учит командование. Наш председатель Совета не торопится открыть организационное собрание желающих. А комсомолец Сергей Дерябин плохо разъясняет своему отцу…

— Разъясняю, — с обидой сказал Сергунька.

— И что же вы разъяснили?

— С матерью советуется, с соседями.

— Удовлетворен, — закончил Конушкин, — только пусть поторопится, народ взволнован.

Отпустив комсомольцев, Семен задержал Конушкина и сказал ему:

— В план свой я думаю вовлечь еще одного верного человека: того же Самсона Дерябина.

Конушкин чуть поморщился, но все же согласился:

— Не возражаю, если заслуживает.

— Тогда пошли!

Втроем они закрылись в боковушке при сельсовете. Пастух положил обе руки на костлявые плечи Дерябина, крепко сжал:

— Хоть ты и беспартийный, но душа у тебя в основном правильная. Решили мы с Конушкиным тебе довериться… Как думаешь, что делать будем? Нас бьют, а мы все еще кулаками машем…

Дерябин качает головой, лезет в карман за подаренной Анкой махоркой.

— Видно, приходится их через коленку гнуть, чтобы хряснуло. Только — умело надо, тонко. А то знаешь как бывает, когда дугу гнут: вырвется конец — и хвать тебя по зубам.

— Тонко, тонко! — подтверждает Семен. — Умно ты рассуждаешь. Значит, так: опишу я подробно в бумаге, что знаем и в чем подозреваем, и направим с бумагой надежного посланца в волость, к Евдокиму Федоровичу Ситнову.

— Вопрос — кого послать?

— Никому из нас троих уезжать в такие решительные дни нельзя. Вся наша сила должна в сборе здесь быть, чтобы врага держать в узде. Без кого-нибудь из нас враги такое могут сотворить, что после и не расхлебаешь. Они только и смотрят — нет ли где слабины, не зазевался ли на своем посту человек.

Дерябин задумчиво пощипал бороду и твердо сказал:

— Федосеича!

Пастух пожал ему руку.

— Верно! Угадал! Не зря меня тянет к тебе. Одной дубинкой сразу трех зайцев убьем: и последнего языка с лишних глаз ушлем, и бумагу он в волость доставит, и Филипп при нас пошевелиться не посмеет. Утречком готовь Федосеичу подводу.

Самсон испуганно замахал длинными руками:

— Золотой орел! Всю тонкость погубишь. Тут подводчика путать нельзя. Завтра вся деревня затрубит: Федосеич лет пятнадцать никуда из Услады не отлучался и вдруг поехал, да еще на казенной подводе. По какому такому делу? И пойдет… Нет, не годится. Пусть пешком идет…

— Пешком? — удивился Конушкин. — В такую даль — и старику пешком?.. Не советую.

— Да ты не знаешь, что это за ходок! — вскричал Дерябин. — Самолет, а не старик! Дойдет!

Конушкин застегнул выскочивший крючок на шинели и, обдернув полы, вдруг решительно заявил:

— В общем, план мне не подходит.

— Почему?! — так и вспыхнул пастух. Ему начинало не нравиться, что этот парень уже несколько раз поправлял его.

— Объясните мне, что происходит? — спросил Конушкин. — В собственном доме мы находимся или в каком другом государстве? Ну, вижу, силен здесь кулак. Так чего же скрытничать? Ломи напрямую, поезжай открыто. Так и так — везу преступные факты. Что у нас, армии не хватит на такую смелость? Прямо-таки обидно!..

Пастух подскочил к нему:

— Не один ты в армии был! Неужели я должен тратить лишние слова — все с начала объяснять? Сам изучи местную обстановку.

Конушкин поднялся со стула навстречу Семену — низенький, но прямой, крепко сбитый, — вытянул по швам ладони:

— Ну, друг Гасилин, нас тоже кое-чему учили!

Дерябин стал между ними, раскинув коромыслом длинные руки.

— Орлы! А прыгаете, как петухи. Сема, не горячись. И ты, парень, сядь. А когда сядешь — поймешь. У них — законник Игнашка Тараканов. Все шито-крыто, верхом на палочке не подъедешь. Прямо только медведь ломит. Преступные факты, говоришь? С этими фактами Олешка Окулов в колодце утоп. Он мог бы открыть про всякие их ночные умыслы. Что у нас против них осталось? Казенного бычка съели? Эка видимость! Ну, мельника сняли. Ну, Гафарова притянем… Милый, ты скажи, нам простых жуликов хватать или политику проводить? Ага, политику! Так тут надо с подписом… Верно, Сема, я понимаю?

Пастух обрадовался этой поддержке:

— Верно, золотая твоя голова!

Конушкин уже остыл и спокойно, словно сам с собою, рассуждал:

— Может, проводить мне дедушку?.. Сколько на это понадобится? Три, а то пять дней. Нет, невозможно в такое время народ покидать. Весной пахнет. Надо твердить и твердить об артели, пока люди разогрелись…

Обеими руками он поглубже надвинул буденовку и сказал:

— Ладно! Принято решение. Присоединяюсь! Худо ли, хорошо ли — вместе отвечать будем.

— Всё поровну разделим! — отозвался пастух. — Ты, видать, мужик твердый… А теперь не мешайте мне — писать засяду…

Анка не дождалась конца комсомольского собрания. Как только Чеботарев вызвался быть заместителем Гафарова, она незаметно вышла из читальни, уверенная в том, что предложение Ванюшки будет принято. Еще в полдень Анка почувствовала себя плохо. Внутри то поднималась, то спадала острая, режущая, никогда раньше не испытанная боль. Анка испугалась: «Неужели начинается?» Она заметалась по избе от страха и одиночества. «Нет, нет, должно пройти. Вот побуду на собрании, на людях, отвлекусь — и все кончится».

Но боли не утихали и вечером. Анка шла с собрания неверными шагами, пошатываясь. Сначала воздух освежил. Вдруг заломило все кости. Скорее бы домой, вытянуться на кровати во весь рост. Рези так усилились, что захватило дух и закружилась голова. Анка опустилась на подвернувшуюся скамеечку у чьего-то двора, согнулась, поджала руками живот, начала раскачиваться из стороны в сторону. Теперь боль казалась менее слышной.

Откуда-то вывернулась собака, подошла к Анке, обнюхала и вдруг, радостно заскулив, принялась тыкаться мордой в колени. Анка узнала Редедю. В голове промелькнуло:

«Батюшки, если Редедя здесь, значит, и Яшка бродит где-нибудь поблизости…»