— Чего-то смутно, Авдей Пахомыч, — пробормотал Лущилин.
— Сейчас поясню! — Тулупов вышел на середину комнаты. — Не нравится вам председатель? Богатеям волю дает? Так что ж… Сами выбирали. Слышь, бедняк, защитник… Ну и требуй каждый за себя.
— Тут востребуешь, — послышались ворчливые голоса. — Глотки не хватит.
— У меня вот хватает! — гордо сказал Тулупов. — Мне председатель в одну минуту к любой бумаге печать пришлепнет…
— Умен! — нетерпеливо перебил пастух. — Только для одного себя умен. — Тулупов все больше возбуждал в нем неприязнь.
— А о других ты подумай, — еще раз усмехнулся Авдей и опять прислонился к стене.
Председатель одним ухом слушает перебранку, словно она не касается его, и выводит пером на бумаге одни и те же слова: «Алексей Митриевич Окулов. Алексей Митриевич Окулов».
Семен снова повернулся к нему:
— Тебя зачем всеми голосами выбирали? Чтобы ты, не глядя куда, подпись свою ставил? Ты должен за народное дело расписываться, а не на пустом листе.
— Не учи, — добродушно отозвался Окулов, не поднимая головы. — Не имеешь права. Ты не голосовал, тебя тогда и в Усладе не было. Третьи выборы в председателях хожу. Молод учить меня.
Пастух схватил его за ворот дубленого полушубка:
— Так не ходить тебе четвертые! Споткнешься!..
— А пока я еще председатель. — Окулов незлобиво отвел руку Семена. — Вот выберут нового, ему и указывай свои порядки. А я уж без переучек свой срок досижу…
Вдруг он взорвался — вскочил с места, шлепнул ладонью по столу, стащил с головы и без того еле державшийся малахай, хватил о пол:
— Кто тут ералаш разводит?! Откуда такой взялся? Всякий будет председателя за вороток хватать. Я — власть! Закон знаешь? Что полагается за оскорбление власти?..
Зло сплюнув, пастух отходит от стола.
— Вот попугай! Жаль трогать — свой брат голыш, а то стукнуть по скуле, и никакого бы оскорбления не было.
Он выбегает из Совета, так хлопнув дверью, что лампа под потолком закачалась и огонек, испуганно замигав, едва не погас. Тулупов проводил Семена внимательным взглядом, сказал:
— Вот этот может за себя постоять. Только горяч. С этим можно дело делать.
— А с нами не хочешь? — обидчиво спросил Корнил Лущилин. — Мелки мы для тебя?
— Почему же мелки? — ровным голосом ответил Авдей. — Мы с тобой ровня. Оба в средней графе числимся, налог поровну платим.
— В средней?.. — Лущилин обдернул полушубок. — Середка-то, Авдей Пахомыч, разная бывает. Одна — поближе к краю, другая — подальше от края.
На улице Семен столкнулся с дедом Назаром, возвращавшимся из читальни от Ванюшки Чеботарева. Некоторое время они идут молча. Потом пастух, как бы мимоходом, роняет:
— Нюрка тоже в село приехала?
— Да что вы все в одно заладили? — недружелюбно ворчит дед. — Приехала да приехала… Второй человек спрашивает. Что же ей, на бакене зимовать? — Он косится в сторону Семена: — Тебе-то что за дело, приехала она или нет?
Темнота скрывает, как румянец залил щеки пастуха.
— Да так, знаком с ней. На ячейке встречались. Она меня знает.
Дед грубовато отрезал:
— Это ее дело! А мне-то откуда пастухов знать — моя скотина в Волге пасется!
— Конечно, конечно, — торопливо соглашается Семен. — Ну, а я вот отпасся. Полный расчет с общества получил. Оделся, обулся… — В темноте он с удовольствием ощупывает брюки-галифе, похлопывает по голенищу сапога. — Люблю чистенько одеться…
Вдруг, как бы спохватившись, он резко бросает:
— Заявление ты правильное написал, хотя и с опозданием. Молодчика этого мы обязательно вычистим. Так Нюрке и скажи.
Наутро деду сделалось хуже. В новой рубашке и коротких портках из выстиранной серой мешковины он лежит на лавке под образами, седой, огромный. Босые ноги свесились с лавки, они сильно распухли и похожи на сосновые поленья. По отекшему лицу Назара бродят нехорошие синеватые тени. Он тихонько бредит, водя головой по подушке:
— Держи!.. С баграми наперехват! Казенное бревно перехватить надо, не уйдет. Опять темно… поеду зажигать…
Анка бросила месить тесто, вымыла руки, подошла и нагнулась над ним. Дед очнулся.
— Чего уставилась? Садись тут рядом. — И когда Анка села, сурово спросил: — Как, внука, жить будешь?
— Ты чего блажишь? Отлежись хорошенько. Вот пройдет у тебя хворь, тогда и говорить будем, понял?..
— Не виляй, — сердится Назар. — Хватит, поиграли в прятки, пора кричать «палочка на месте». Давай начистую говорить… Я за спиной холод чую. Она пришла. Не кусай губы, черви козыри. Тут дивиться нечему, на этом свет стоит: один в брюхе, другой в гробу.
— Я пойду фельдшера позову.
— На кой черт мне твой фельдшер нужен! Без него путь найду, дорога проторенная, — храбро говорит дед. — Как без меня жить будешь, спрашиваю?
Анка смотрит в дальний затененный угол, где капли с дудочки глиняного рукомойника звонко отсчитывают минуты.
— Умнее буду, — жестким голосом говорит она.
— Вот это дело. Давно бы так надо. Тебе этот случай на пользу пойдет. Ну, ну! Не двигай бровями, черви козыри! Я ведь теперь тебя не боюсь, пострашнее за спиной караулит… Слушай дальше: снасти, лодку береги. Весной подыщешь товарища — рыбачить поедешь. На зиму тебе запасов хватит: в сундучке у меня, в новых штанах, два с половиной червонца лежат, не тебе, так правнуку сгодятся. Вещички мои береги! Когда смертная нужда придет, продай. Продать дело не хитрое, всегда успеешь. — Он тяжело переводит дух. — Кажись, все… Вот и вся дорога моя. Ну, поди сюда, поцелую, а то не знаю, буду ли в памяти в последний час — пожалуй, и проститься не успею…
Он снова впадает в забытье и несет какую-то чепуху.
Анка долго сидит над ним, стиснув рукою себе горло. Жесткий ком застрял где-то в глубине — ни вздохнуть, ни слова сказать. Заплакать бы — слез нет. А когда вот так сдавишь пальцами горло, легче делается.
Потом она со вздохом поднимается, идет за фельдшером, толстеньким, румяненьким Федором Николаевичем.
Очнувшись, когда стал тормошить фельдшер, Назар дико замахнулся было на него кулаком, но одумался, пробормотал что-то непонятное и безразлично махнул рукой.
Федор Николаевич, завертывая в сенях в синий большой платок десяток яиц, потупился и сказал:
— Сердце… И вообще пожил человек, не всякий столько сумеет… Мой совет — готовьте домовину!
Всю ночь Анка не спала. Сидела она прямо, как каменная, не сводя глаз с одной точки в углу, и только порою нагибалась, чтобы поправить изголовье деду. Он в забытьи ругался нехорошими словами, которых Анка за всю жизнь не слыхала от него. Часто неразборчиво бормотал и водил по лицу руками, словно обирая прилипшую паутину. Только на солнечном восходе успокоился и задремал.
Тут тихонько скрипнула дверь. Бабка Лукерья Смешнова просунула остренькое личико, осмотрелась, потом вошла на цыпочках. Маленькая, сморщенная, она долго крестилась на образа, смахнула подолом широкой юбки пыль с табуретки, уселась. Поджав сухие тонкие губы, сложив руки на груди под концами нового полушалка, она молча рассматривала Анку кругленькими колючими глазками.
Сначала Анка не поняла, зачем пожаловала бабка. И вдруг сообразила, — расширенными от ужаса глазами жалобно уставилась на Лукерью. Сердце забилось короткими тяжелыми ударами.
— Догулялась? — ехидно спросила бабка.
Анка пришла в себя, злобно ответила:
— Раненько, бабушка, позаботилась. Раньше марта месяца тебе беспокоиться не надо было…
Лукерья пожевала губами.
— Чем раньше, голубушка, тем для тебя же лучше.
— Зря беспокоилась, — твердо ответила Анка. — Понятно?
— Хватит дурить-то! — резко оборвала ее бабка. — Или воспитывать надумала?! Куда тебе его? Людям на смех? Для первого случая я с тебя дорого не возьму. А там запомнишь ко мне дорогу, другая ряда будет… Ты не бойся, это ведь спервоначально только страшно. Вдова Павлина частенько у меня пользуется, и, кроме меня, ни одна душа про это не знает. И про тебя знать не будет… Мне Яшка потихоньку открылся, просил зайти к тебе. Ну, помолимся богу, что ли?
