— Поругались, что ли, из-за чего?

— Вот, поругались! — Ванюшка опять берется за сапог. С размаху вгоняет в подметку гвоздь. — Это же тебе не бабы из-за куриного яйца поругались: твоя рябушка на моем огороде снеслась — значит, и яйцо мое. Тут дело — классовое. Борец на паука идет. Семен так и объясняет: не семьи наши враждуют, а классы. С этой точки зрения он и хочет Усладу полностью повернуть.

— Такой, пожалуй, и повернет, — соглашается дед после раздумья. — Парень расторопный, слова говорит, как камни в воду бросает: бульк, бульк — и круги идут.

— Из военных, — с новым приливом гордости сообщает Ванюшка. — Красная Армия переделывает человека на сто процентов!

— Ну, не всех. Вон Корнил Лущилин тоже в армии был, с белыми воевал, а теперь позабыл, с какого конца из ружья стреляют.

— Я еще не знаю, не спрашивал, воевал ли Семен с белыми. Пожалуй, нет. Годы не те. Ему с небольшим двадцать. Только на Корнила он не похож, не из тех. В нем идея сильная.

— Один все равно ничего не сделает. Помощники-то у него есть?

Ванюшка до того возмутился, что с сердцем отбросил в угол починенный сапог:

— Ты что там, на Волге, одичал совсем? Ячейка комсомольцев — восемь человек. Это что, не помощники? Ты хоть бы Нюрку спросил, коли сам не соображаешь.

— Ну, на Нюрку надежда плохая, — загадочно говорит дед. — Ей самой скоро помощник понадобится.

Ванюшка простодушно ответил:

— Что же, помогут, кто постарше. Найдутся.

В Совете чадно горит под потолком висячая керосиновая лампочка. У стола толпится народ. За столом, в распахнутой шубе, сбив далеко на затылок заячий белый малахай, откинувшись к стене, сидит председатель сельсовета Алексей Окулов. Мужик он русый, румяный, первый в Усладе запевала и хохотун. Кругленькая его небольшая бородка и волосы из-под малахая вьются колечками. Он, как всегда, под хмельком и заливается дурашливым добреньким смешком.

— Ну-ка, дядя Корнил, расскажи еще разок, уж больно ты смешно говоришь.

Невзрачный Корнил Лущилин одет в старую шубу, из дыр на спине и на плечах торчат клочки черной и белой шерсти. Лицо у него всегда какое-то жалостливое, обиженное. О Корниле говорят, что он «мужик среднего достатка», и, когда заходит речь о платеже налога, ему напоминают: «Раскошеливайся, есть из чего: лошадь, корова, семь овец». На это Корнил отвечал: «В чем мой средний достаток? В том, что дыр на шубе хватает — и посередке и на боках». Ему советовали: «Скажи бабе, чтобы заплатки положила. Чего прибедняешься?» Лущилин хитровато щурился: «Зачем? Ныне с прорехами способнее ходить. Глядишь, на каждую дырку льготу получишь».

Сейчас Корнил взволнован сверх меры. Он то снимает, то надевает шапку и кричит Окулову:

— Сказывал уж, чего еще!.. Я ему говорю: «Филипп Парфеныч, ты зачем плетень передвинул на мой огород, добрых пятнадцать саженей отхватил? У меня и так корове хвост протянуть негде…»

— А он тебе что?

— Я уж сказывал, что он мне. «Погоди, говорит, весна придет, жрать тебе будет нечего — корову продашь мне на мясо, тогда хвост, так и быть, на свой огород положу».

— Ха-ха-ха! — залился председатель. — Ну-ка повтори сызнова, что он тебе сказал?..

Дядя Корнил обеими руками угрюмо нахлобучил шапку.

— Ты смешками от жалобы не отлынивай. Мы тебя не для смешков властью ставили. Ты ему скажи, чтобы он мою усадьбу не захватывал.

— Куда тебе, дядя Корнил?! — весело воскликнул председатель. — Помрешь — на казенной земле схороним…

— А ему куда? Он мало нахватал?!

— Ему земля к земле. Он простор любит. А нам с тобой и потесниться можно: скотины-то у нас — кошка с кривым петухом.

Лущилин отступил в сторону, передернул плечами, чтобы шуба не сваливалась, жалобно взглянул на пастуха Семена Гасилина.

— Вот и говори с чудаками! Намедни также пришел к нему сват жаловаться: мельник на сельсоветской мельнице жулик. Дома сват вешал хлеб — двадцать пудов потянуло, а привез молоть — на Мельниковых весах шестнадцать с половиной вышло.

— Ну? — мрачно спросил пастух. — А председатель что?

— Знамо что! У него один ответ, хаханьки да смеханьки — шайку свою прикрывает. «Пускай, говорит, мельник на свой вес набросит полтора пуда, а ты со своего сбрось. Вот грех пополам и разделите».

— Так и разделили?

— А куда же еще жаловаться пойдешь? У мельника вместо клейменых гирь камни на весах лежат. А кто эти камни свешивал?.. Режь! — вдруг закричал Корнил председателю, сморщив лицо. — До самых кишок потроши, коли начал. Пусть уж он к самым окошкам моей избы плетень передвинет. Когда-нибудь захлебнется чужой землей, подавится!

— Да, тут не пожалуешься! — раздаются возгласы. — Не иначе вплоть до губернии надо доходить.

Не вытерпев, Семен Гасилин пробирается вперед. Опершись кулаками о стол, покраснев всем лицом, он угрожающе проговорил Окулову:

— Слышишь, что народ заявляет? Ты долго будешь Филиппову линию гнуть? Эта линия куда заведет? Ты, пожалуй, от всего сельсовета только вывеску оставишь…

— Вывеска одна и осталась, — послышался за спиной пастуха чей-то ровный и уверенный голос.

Семен оглянулся. У стены, чуть прислонясь, заложив руки за спину и слегка откинув непокрытую курчавую голову, стоял человек ростом выше среднего. Лицо у него мрачноватое и вроде бы высокомерное. И широкая грудь, и развернутые плечи выдавали в нем упористого, не малой силы работника. Зовут его Авдей Тулупов. Он слывет в Усладе за одного из самых рассудительных, разумных людей, считается вожаком на своей улице; к нему ходят за советом и по хозяйственным и по семейным делам — уж если что скажет Авдей, так оно и должно быть. Одет Тулупов в длинный, до колен, бобриковый ворсистый пиджак коричневого цвета, туго подпоясанный пестрым кушаком; на груди пиджак не застегнут, выглядывает треугольник свежей розовой рубахи. По всему заметно — любит Авдей аккуратность в одежде, да, видать, и хозяйка за ним следит. Было что-то независимое, горделивое во всей его осанистой фигуре.

— Одна вывеска! — твердо повторил он, прямо глядя на Гасилина пристальными черными глазами.

— Неужели уж до этого здесь дошло?! — Пастух даже смутился под смелым, осуждающим взглядом Тулупова.

— Не хватает того, — не слушая Гасилина, продолжал Авдей, — чтобы вывеску перечеркнуть и по-новому написать: «Сей дом принадлежит Филиппу Силаеву».

Среди людей прошел смешок: «Вот это сказано! На правду похоже. Авдей Пахомыч слово, как гвоздь, вобьет».

— Не позволим перечеркнуть! — загорячился пастух. — Пусть только попробуют, руку по локоть оттяпаем. Кто там панику разводит? Выходи вперед!

Но Тулупов и полшага не шагнул от стены, он только переступил с ноги на ногу и выше откинул курчавую голову.

— Не такой я мужик, чтобы кого бояться. Это вон соседушка мой от испуга раскорячился. — Авдей со спокойной усмешкой кивнул на Лущилина. — Да и другие вместе с ним хвосты меж ног спрятали. Тоже хозяева!.. А меня без рукавиц не возьмешь. Филипп мой плетень не тронет, — выдерну кол и вдоль лопаток перечеркну.

Кто-то одобрительно крякнул: «Сила!»

Теперь Гасилин подступил к Авдею:

— А на других, значит, пусть едет Филипп?!

— Чего ж ему теряться? — Тулупов слегка повел плечами. — Если сами горб подставляют, садись и погоняй.

— Так всем же надо сообща шею из хомута вытаскивать!.. И вот это место Силаеву не уступать. — Семен притопнул по скрипнувшей половице. — Здесь наша крепость!

Тулупов помолчал, раздумывая, и все притихли, ожидая, что скажет усладовский разумник.

— Ты два дела не путай! — возвысив голос, проговорил Авдей и передвинул кушак на поясе. — Плетень — вещь домашняя, а Совет — место сельское. Дома я сам себе полный распорядитель — каждый день ем, сплю и лошадь запрягаю. Дома ко мне не подступись. А сюда я раз в неделю прихожу — справку навести, бумагу подписать. Здесь Алексей Окулов власть наводит. Понятно?