С полкою снастей Назар, тяжело дыша и часто останавливаясь, лезет в гору. Анка украдкой смотрит за ним. Деду трудно, но он перемогается. И только когда лодка опорожнена и вытащена по каткам далеко на берег, дед остается дома. А у Анки новые хлопоты: надо воды натаскать, баню истопить, постирать…

Остаток дня Назар проводит в постели; лежит, безмолвно уставившись усталыми глазами в потолок. Он сразу осунулся и почернел.

Вечером, когда по Усладе замигали первые огоньки, дед, остыв после бани, решает выйти из дому. Он одевается по-зимнему — в шубу, валенки и лохматую барашковую шапку, берет палку и поднимается в гору, к бывшему поповскому дому. Там в одной половине помещается сельский Совет, а в другой — изба-читальня.

Секретарь комсомольской ячейки Ванюшка Чеботарев сидит в читальне за столом и прибивает к сапогу оторвавшуюся подметку. Он — маленький, с узкой куриной грудью, лицо все в веснушках, как воронье яйцо, нос острый, тоже птичий. Увидев деда, он откидывает со лба белую прядь жидких волос, кладет сапог на стол и, протягивая Назару руку, басовито говорит:

— А, дедушка пролетарской революции! На зимовку прибыл? Анка тоже приехала?

Не дожидаясь ответа, Ванюшка начинает тараторить, сразу съехав на мальчишеский ломкий голос:

— Мы ее решили единогласно на все сто процентов от ячейки на перевыборах в Совет выдвинуть. Девка она напористая… Как прыгаешь? Скоро спектакль ставим. Ты молодого комсомольца, согласен, будешь играть?

Довольный шуткой, он смеется, широко, по-галочьи разевая рот с мелкими желтыми зубами.

Деду не до шуток. Он шумно дышит, навалившись на стол. Отдышавшись, длинным указательным пальцем тычет повелительно в стол:

— Пиши!

— Да мы уж ее на прошлом ячейковом собрании запротоколировали, тут и писать нечего…

Дед сердито машет руками:

— Не то! Сорока, черви козыри! Трещит, слова вымолвить не даст.

— Чего же писать-то?

— Слушай! Что говорить буду, то и пиши…

Он хватается за грудь и часто-часто, как рыба на берегу, ловит воздух широко раскрытым ртом, страшно выкатив глаза.

Ванюшка лезет на полку, достает лист бумаги и самодельную ручку, из лучины с прикрученным ниткой пером, с сокрушением глядит в чернильницу.

— На все сто процентов высохло!

Он засовывает руку в дымоход, достает щепоть сажи, сыплет ее в пузырек с водой и взбалтывает, потом поудобнее усаживается за столом.

— Слушаю. Диктовай теперь. Дед набирает в грудь воздуха.

— «В ячейку консомолов, бакенщика Назара Петровича Климова просьба…»

— Не просьба, а заявление, — морщится Ванюшка, — теперь просьбы не пишут…

— Все едино. Пиши дальше. «Бакенщик Яков Филиппыч Силаев украл у советской казны полпуда керосина и пропил его на полбутылках. А когда против его стоянки ночевал государственный плот, а плотовщики все уехали на ночь в село Спасское — кто в бане мыться, кто за молоком, — Яков Силаев украл у них пятнадцать бревен, эти бревна он зарыл в песок, я могу показать место, где они зарыты…»

Ванюшка с натугой скрипит пером, склоняет голову то на правое, то на левое плечо.

— Ого, — мычит он, — поставим вопрос о его пребывании. За такие дела можно попросить за дверь…

— Пиши, не все еще. «Яков Филиппыч Силаев ночью на вешнего Миколу, в нынешнем году, у спасских рыбаков высмотрел сетки, которые стояли в Песчаном затоне, рыбу взял себе, а сетки бросил комом в воду, а после хозяева насилу их нашли. Как консомолу, ему непозволительно воровать и молиться, а он ходит в церковь и молится, только не в нашей Усладе, а в Спасском, чтобы его никто не видел и не доказал в ячейку. Отец его — богатей — скупает у рыбаков украдкой рыбу и возит продавать в город. Правов на торговлю не имеет, а продает в городе рыбу, будто он сам рыбак. На бакен служить попал Яков Силаев бесчестной дорогой: его отец Филипп Силаев угостил водного начальника водкой, дал ему бараний зад да осетрову голову. На советскую службу Филипп Силаев сына Якова поместил для того, чтобы тот был союзным, а ему бы при Советской власти жилось вольготнее. Сидеть на одной скамье Якову Силаеву с бедными хорошими людьми не место, прошу его выключить из консомола, к чему и подписуюсь…» Дай-ка, — сурово берется дед за ручку, — за свои слова подписью ручаюсь и под ответ готов хоть сейчас.

Разбрызгивая чернила, он пишет печатными буквами свое имя и фамилию.

Ванюшка раздумчиво качает головой:

— Дела… Что он зажиточного сын, это мы и раньше полностью знали, а вот про такие его выходки только сейчас довелось…

— Знали, а в ячейку приняли, бараньи головы! — говорит кто-то сзади из угла густым голосом.

Дед повертывается и только теперь замечает, что в комнате они не одни. В углу у печки сидит широкоплечий, узкий в талии человек. На нем новая кожаная фуражка, длинная черная рубашка, туго стянутая ремешком, высокие козловые сапоги. Из-под козырька фуражки настойчиво смотрят серые быстрые глаза. Под туго натянутой смуглой кожей щек ходуном ходят, играют острые скулы.

— Знали, а молчали! — еще гуще говорит человек и торопливо подбирает под стул длинные вытянутые ноги. — Я-то хоть всего-навсего год в этих местах; весну и лето — в лесу и в поле со скотиной, всех не знаю, мне простительно, а ты, Чеботарев, зачем паршивых овец в ряды напускал?

Ванюшка чешет кончиком самодельной ручки переносицу:

— Его сразу-то полностью не раскусишь. Он тут нам такую песенку запел: «Я, мол, такой, сякой, супротив отца-кулака хочу идти, на самостоятельные ноги хочу стать, у нас, мол, с отцом идеи разные, помогите иметь независимую жизнь…»

— Гнать, поганым кнутом эту падаль из рядов гнать! — Человек вскакивает со стула и стукается головой о притолоку. — Собирай ячейку и ставь вопрос. Вот гибкая и тонкая кулацкая психика примазалась! — Он бегает из угла в угол и налетает на деда. — А ты, старый, чего до сих пор молчал? Давно бы Яшки в ячейке не было…

Дед вопросительно смотрит на Ванюшку.

— Можно мне с ним без утайки говорить? — показывает он на незнакомого человека.

— На все сто процентов, — кивает Ванюшка головою. — Это наш кандидат партии.

— Мы, черви козыри, по старинке живем, — говорит Назар. — Видим — жулик человек; последнее украл у соседа, ну, думаем, не у меня — и молчим. А когда самого до печенок достанет, тогда язык развязываем. Так и я вот…

— Плохо. Никуда не годится. — Человек играет скулами. — Этак в табуне ни одной овцы не останется, все к волку в пасть попадут.

— Знамо, попадут! — соглашается дед. — Если пастух зазевается.

— Вот я и вижу, что пастух у вас никудышный.

За перегородкой, где помещается Совет, слышен громкий шум. Человек прислушивается и убегает за дверь.

— Кто это? — показывает ему вслед Назар. — Что-то не признаю.

Ванюшка медлит с ответом, хочет сказать что-то важное.

— О, — с гордостью говорит он, — это человек особенный, пастух новый наш…

Дед вдруг падает грудью на палку и заходится натужным кашлем. Ванюшка ждет, пока он откашляется.

— Начальник не велик, — заключает Назар, хрипло и часто дыша.

— Ничего ты, дед, не понимаешь, — поучает Ванюшка. — Разве дело в должности?.. Из пришлых он, первый год у нас пасет, — Семен Садофыч Гасилин. Отец у него знаешь кто был? Знаменитый пролетарский борец. Погиб храброй смертью от кулацкого погрома. Меня тогда еще и на свете не было…

— Откуда тебе об этом известно? — подозрительно спрашивает Назар. — В материнской утробе, что ли, слышал?

— Да об этом в каждой праздничной октябрьской газете пишут. И сам Семен рассказывал. Дело в Стожарах было, на базаре, в тысяча девятьсот восьмом году. Не слыхал?

Дед долго вспоминает, глядя в потолок, подсчитывает, беззвучно шевеля губами:

— Вроде как припоминаю. Большая драка на базаре случилась. Тогда еще у крупорушника Нифонтова в ушах обе барабанки лопнули.

— Про твоего Нифонтова ничего не пишут, — с досадой отвечает Ванюшка. — А вот о Садофе Гасилине тебе следовало бы знать. Он еще тогда за Советскую власть боролся. И Семен по отцовским следам пошел. Говорит, село надо по-новому повернуть. Против Филиппа полной грудью идет. У Гасилиных, говорит, с Силаевыми борьба старая…