— А то напиши, — ядовито вставил Хрящ. — Явилось на сто процентов, выполнено на тыщу процентов.

— Дядя Хрящ! — сердито крикнула Анка. — Брось! Со зла ведь. Понял?

Хрящ сел на лавку, не то с удивлением, не то с испугом поглядел на нее и вдруг серьезно сказал:

— Ладно, не буду. Агитируй дальше…

И пастух продолжал:

— И все-таки мы сильнее Филиппа. Сегодня нас здесь мало, призовем — будет больше. Это только трусы да предатели визжат: «Богатей — сила, сдавайся!» Нет, власть наша! Если Филипп силен, и ты крепче кулаки сжимай. Я так понимаю… Пришло, братцы, время языки развязать, руки распутать, а голову почуять на плечах. Дело ясное и короткое. Подлую эту шайку надобно гнать из Совета кувырком по ступенькам. Я вас к этому и зову. Не поверите — один пойду. Разве за это у братьев наших в окопах кровь вши сосали, чтоб теперь пиявку на тело посадить? Разве за то сложил под расстрелом голову матрос Рыкунов? Я его не знал, но бедняки говорят, хороший был человек. А я привык беднякам верить. Больше скажу! Богачи-живодеры отца моего родного затравили, на базаре растерзали. Так неужели я прощу им или испугаюсь их? Месть у меня к ним старая! Хотите — верьте, хотите — нет, а я вас к тому зову, чтобы всем, у кого на губах горечь кипит, словно один, на них!.. Не поверите — один пойду! Клянусь перед всеми памятью погибших наших дорогих людей — один пойду!..

Хрящ все с большим и большим интересом рассматривал Гасилина. Не дав ему кончить, он по-мальчишески проворно вскочил с лавки и потянул его за руку ближе к лампе:

— Ну-ка иди к свету поближе, я на тебя хорошенько погляжу — кто ты такой? Э, вылитый Рыкунов!..

К столу сгрудились остальные. Пастух вспыхнул и залился румянцем.

— Милай, — восторженно взмахнул Хрящ руками, — да ты всерьез! Дай-ка я тебя поцелую, золотой! — При общем смешке он сладко чмокнул пастуха в губы.

В эту минуту и вошел Авдей Тулупов. По своей привычке, он прислонился к стене, засунул руки в глубокие карманы пиджака. Никто не обратил на него внимания. Это обидело Авдея, он усмехнулся:

— Христосуетесь? Не рано ли? Пасха еще далеко.

Хрящ метнул на него короткий радостный взгляд:

— Ага, явился! Нашей силы прибыло, потому и христосуемся на святках.

И он опять подступил к Гасилину, принялся любоваться им, оглядывая с ног до головы.

— Да ты, видно, не пустобай! Это, соседи, настоящий!

— А я тебе что говорил? — вставил Сергунька.

Даже Корнил Лущилин похвалил:

— Видать, боевой! Гляди, Авдей Пахомыч, какой боевой!

— Поначалу круто берет, — сказал Тулупов. — Надорваться может.

— Хороший, надолго ли тебя хватит? — забеспокоился Хрящ.

— Насколько хватит — потянусь, — застенчиво улыбнулся пастух. — А жилы вытяну, поддержите.

— Поддержим! — залился во весь голос Хрящ и опять начал тормошить пастуха. Оторвавшись от него, он взглянул на Анку. — Эту-то я знаю. Говору про нее на селе много. Она что — только припевающая или тоже настоящая?

— Да уж вам не уступлю, — сурово отозвалась Анка.

Хрящ захлебнулся восторгом:

— Орлы боевые! Золотые орлы! Побольше бы нас!.. Кузнец! — хлопнул он его по плечу. — Рано с нас штаны спали. Подтянем, что ли, очкур?

Кузнец засопел. Пилясов ответил за него:

— Мало нас больно.

— Мало, да здорово!

Хрящ подскочил к Авдею:

— А ты, разумник, в молчанки будешь играть? Стоять в сторонке — судить, рядить?

— Язык всем даден, только не все с толком им ворочают, — сдержанно ответил Тулупов.

— А я про что? — удивился Хрящ. — Чем крыть будем на перевыборах? Козыри есть?

— Есть! — весело подмигнул пастух. — А потом я с классовой точки буду…

Хрящ зажал ему рот:

— Дорогой, молчи. Факты надо, а не точку. Надо их в грязь втоптать, чтобы им самим на себя взглянуть тошно было. Чтоб бедняк на них волком завыл. Козырей надо!..

Расправляя затекшие ноги, поднялся и подошел Федосеич.

— Тю-тю!.. — запел он, собираясь что-то сказать.

Хрящ сильно рванул его за рукав, так что сторож качнулся.

— Козыри есть!

— Винновый король, — заулыбался Федосеич. — Тю-тю!.. Сам свидетелем был…

— Ты ему на бумажку все напиши, — суетится Хрящ и тычет пальцем в пастуха. — Он сумеет сказать.

— Нет уж, — не соглашается Федосеич. — Сам скажу… Сам видел, сам и скажу. А он пущай после моих слов бедный народ разогреет хорошенько.

Хрящ нелепо подпрыгнул:

— И то дело! Золотой орел! Орел с высокой горы! Федосеич, как мы с тобой рука об руку на Филиппа перли? Помнишь? Под кровать забился… Эх, кабы не белые, мы бы тогда его… Дорогие, ломить стеной пойдем!..

— Ну, хвалиться довольно, — остановила его Анка. — Давайте дело кончать. Семен, ты чего еще скажешь?

Пастух оглядел всех:

— Нас здесь семеро, ты восьмая. Да ребят сколько… Надо беднякам нашу силу показать. Надо, чтобы на сход они шли густо и чтобы были на сходе как одна семья…

— И един пастырь в семье! — весело кричит Хрящ и хохочет, широко разинув рот.

Пастух с улыбкой отмахивается от него.

— Тебе, Нюрка, придется с женщинами…

— Знаю! — Она сдвигает брови.

Пастух замялся:

— Туго тебе будет — косо на тебя смотрят…

— Где сама не сумею, переводчик скажет.

— Павлина, что ли?

Анка молчаливо кивнула головой.

— Дело! Баба — ножик. А вы, ребята, — обратился Семен к комсомольцам, — родителей острее точите…

— И так уж точат, — вставил Хрящ, — только успевай языки подставлять.

— Перед самыми выборами еще раз соберемся, — заключил Семен, — ждите моего слова, когда. А пока конец нашему разговору.

— Рано к концу подошел! — вдруг вмешался Авдей Тулупов, вынув руки из карманов.

— Ну, продолжи сам, если есть чего, — неохотно сказал Гасилин. Ему казалось, что этот человек, так любящий поучать других, заведет сейчас что-нибудь очень рассудительное и может расхолодить людей.

— Вот ты, пастух, всему учет подвел: нас семеро да еще восьмая. Здесь ведь не стадо, чтоб на головы счет вести. А ты спросил, у кого какое свое желание есть, кто в жизни чего хочет? Верные мои слова, сосед? — обратился Авдей к Лущилину.

— Библия! — воскликнул тот. — Я за тобой везде.

С трудом сдерживая себя, Семен сказал, как мог, спокойно:

— Желание у всех одно: подчистую выгнать из Совета живоглотов.

— Подчистую? — переспросил Тулупов. — А может, не так уж чисто? Это, опять же, не овцы, чтоб одними ножницами стричь. А кого взамен выберем?

— Ну, об этом еще успеем сговориться, — попытался дядя Хрящ потушить спор.

Но Авдей остановил его:

— Ты не мешай мне, если уж я пришел. Опять такого поставим, кто гол, как кол? Вон поставили Олешку, он с голодухи и навалился на чужбинку…

— Найдутся и честные! — воскликнул рыбак Евграф, глянув на пастуха.

Тулупов отмахнулся от него, как от мальчишки, вмешавшегося в разговор взрослых.

— Все мы при народе честные. Никто сам себя жуликом не назовет. А подберемся к общественному амбару, рука и зачешется. Тут все обдумать надо, обсудить…

— Да ты скажи, чего хочешь?! — нетерпеливо перебил Гасилин.

— А я разве не сказал? — удивился Авдей. — Непонятно? Могу добавить… Перво-наперво кооперацию надо строже разворошить. Обревизовать, куда наши паи идут. Потом — взимопомощь всю до фунта взыскать. Вот об чем речь!

— И все? — насмешливо спросил Семен. — Маловато!

— Сколько нашлось, столько и выложил, — с достоинством ответил Тулупов и повернулся к двери, кивнув Корнилу: — Пойдем. Тут всего не перескажешь.

Лущилин послушно поплелся вслед за ним.

Когда они вышли, дядя Хрящ укоризненно заметил Гасилину:

— Ты с Авдеем полегче. Он мужик гордый. — Помолчал и объяснил: — Гордый, а полезный.

— Да я не пойму, что у него в душе делается! — рассердился Семен. — И туда и сюда, а дальше кооперации — ни шагу.