Свиридов, чуть пригибаясь, держа левую руку в кармане, а правой быстро размахивая, побежал в машинное отделение, так что гости еле успевали за ним. Он первым поднялся на железную площадку с перильцами, напомнившую Анке капитанский мостик на пароходе. Группа делегатов стояла наверху, а под ногами, в большом квадратном углублении, проделанном в цементном полу, шумно сопела громоздкая машина, распираемая собственной мощью. Металлические суставы, кулаки, рычаги согласованно терлись, размахивали, сновали, дыша нагретым маслом, поблескивая и сверкая. С неуловимой быстротой вертелось огромное колесо, превращаясь в сплошной диск; вверх нескончаемо бежал широкий ремень, и чувствовалось, что он приводит в движение по этажам десятки других механизмов, от которых все здание сдержанно гудит и подрагивает стенами.

— Сила! — заметил кто-то из делегатов.

Свиридов перегнулся через перильца, крикнул вниз:

— Механик, Лука Иванович! Объясни, как эту силу мы по косточкам собирали.

Откуда-то из-за двигателя вывернулся приземистый усатый человек в промасленной куртке и с таким же промасленным лицом. Запрокинув голову, вытирая руки тряпкой и порою размахивая ею, он говорил:

— Когда Андрон сбежал, тут все заморожено было. Одно туловище осталось, а части — разбросаны, поломаны, спрятаны. Собрались мы — вот Павел Кузьмич, я, другие молодцы, — начали из старого новое пилить, вытачивать, из двух одно клеить, по свалкам рыскать… Пошло дело!..

— Сами командовали? — прокричал Парамонов.

— Кому же еще, раз в командиры вызвались? Мы без дела, как голодные сироты…

Он еще раз взмахнул тряпкой, вдруг к чему-то прислушался, схватил с полочки масленку и опять скрылся за машиной.

Свиридов водил гостей по узким крутым лестницам, переходам и цехам, приговаривая свое неизменное: «Вот, пожалуйте, вальцовочное отделение, вот — набойное». Анка видела весь путь желтого пшеничного зерна, начиная от завалочных бункеров, куда его впервые засыпали, кончая металлическими лотками, откуда оно уже белой горячей мукой текло в подставленные пятипудовые мешки. Она впервые наблюдала собственными глазами проворную работу машин, точнейшую слаженность их частей, так разумно и вовремя помогающих друг другу. Но всего удивительней сами рабочие, на первый взгляд столь легко управляющие сложной и таинственной жизнью мельницы. Почти незаметным для Анки поворотом рычажка или колесика они то останавливают механизмы, то приказывают им вращаться быстрее, то прекращают поток муки, то заставляют вновь литься. Каждый знает свое дело и место. Не слышно ни окриков, ни понуканий. Люди связаны воедино, и эта мельница для них — одинаковый кров. «И нам так надо, — думает Анка. — А то копаемся в своих хлевушках, на отдельных обрезках. У кого соха поломается — сосед и не охнет: не моя пашня стоит. А здесь — нельзя. Случись в одном месте поломка — везде остановится, нужно бежать на помощь».

Анка присматривалась внимательней, подмечала мелочи. Вот двое рабочих, распялив горловины мешков ивовыми кольцами, набивают у лотков муку. Один — белобрысый плечистый парень, в розовой рубашке без пояса, — как-то нехотя уминает муку деревянной лопаткой. А сосед его, с круглой пыльной бородкой, в бумажном самодельном колпаке, уже схватил свой мешок за углы, крякнул, мигом подбросил зашивальщице, и та принялась орудовать иглой. Прежнее беспокойство шевельнулось у Анки: «С бородкой — вон как мешки швыряет; а этот, распоясанный, — словно мух впросонках считает. Неужели и здесь то же самое?..»

Когда все осмотрели, Свиридов пригласил гостей пообедать. Столы были накрыты в красном уголке. Анка села рядом со Свиридовым. Ей хотелось о многом расспросить председателя завкома, но она не знала, с чего начать, в замешательстве перекладывала с места на место ножик и вилку. И сам Павел Кузьмич, такой словоохотливый на мельнице, за столом оказался ненаходчивым, только повторял, ни к кому не обращаясь: «Прошу откушать, не стесняться» — и все двигался на месте, задевая Анку локтем засунутой в карман левой руки.

Анку заинтересовала увеличенная фотография под стеклом, обрамленная красной лентой, висевшая на стене. Лицо у человека на снимке худощавое, скуластое; карие глаза смотрят в упор; в подбородок упирается белый стоячий воротничок. Анка тронула Свиридова за локоть, показала на портрет:

— Кто такой будет?

Предзавкома быстро повернулся к ней, сразу оживился:

— О, это — большой наш человек! Зачинатель всей революции в Сарыни… Механиком у нас работал. Партийный крестный мой. Огненного сердца коммунар… Садоф Кириллович Гасилин…

Анка вдруг отодвинула тарелку, словно она помешала ей. Долго всматривалась в фотографию, тихо сказала:

— Вылитый… Похож…

— Как живой! — подтвердил Свиридов. — Мы карточку лучшему фотографу в губернию переснимать возили. В будущем году исполнится двадцать лет со дня геройской гибели Садофа Кирилловича. Собираемся ходатайствовать, чтобы наша мельница называлась имени товарища Гасилина.

— У нас в деревне сын его живет, — сказала Анка.

Свиридов даже подскочил, прищуристые глаза у него молодо блеснули:

— Семка!.. Не пропал, значит?.. Ты сама-то откуда?

— Из Услады.

— Это — где нефть открыли?

— Говорят, что открыли.

— Это да!..

Свиридов теребил белые мохнатые свои брови; удлиненное его лицо с синими прожилками на щеках и хрящеватом носу подергивалось от волнения. Он говорил сбивчиво, перескакивая от одного к другому:

— Нефть под боком… Вы там — быстренько ее. Мельница у нас вовсю закрутится… Ах, Семка!.. Я же его на руках носил. Как он там? Большой стал? Привет ему. Нет, меня он не помнит — совсем грудной был. Да мы ж с тобой, молодуха, почти что родня!..

— Вот я какую тебе гостью сосватала! — сказала с дальнего конца стола Антонина.

Разговор завязался общий. Свиридов вспоминал:

— Мы бы Андрона Силаева еще в пятом году свергли. Черкесы нагрянули… Садофа скрутили, я в лес подался, чуть не замерз.

— Да, Силаев, — вспомнила совсем осмелевшая Анка. — У нас Филипп Парфеныч есть, тоже Силаев. Он что — родня вашему или однофамилец?

Свиридов потянулся к полке, достал толстый альбом в кожаном переплете, с металлическими застежками, уцелевший от силаевских времен и хранимый в красном уголке как память о старине, — раскрыл, показал Анке:

— Самолично — Андрон Парфеныч.

Анка пристукнула костяшками пальцев по снимку:

— Он самый! Наш Филипп…

— Значит, двоюродные братья, — заключил Свиридов.

— Они все на одно лицо, — отозвался кто-то из гостей. — У каждого волка шерсть серая.

— Верно! — согласился предзавкома. — У Андрона сын Егорка был. Обличьем — копия отца. А сердцем — похлеще, лютый. Образованный… Сбежал, рыщет где-то. Не поймали… — Он повернулся к Анке. — Что же вы Филиппу так долго гулять даете? Мы своего давно скрючили.

— Умелых загонщиков в Усладе маловато.

— А вы с нас берите пример!

Анке подвернулся хороший случай спросить о том, что ее так тревожило:

— Примеров у вас много… Да некоторыми мы и сами богаты. Понятно?

— Нет, — признался Свиридов.

— Вот — эти двое, что мешки набивали…

— Ага! — подхватил предзавкома. — Ясно. Пожалуйте, объясню. Терентьев — тот мешками, как чушками, швыряется, — герой и гордость! А Карпейка — с прохладцей…

— Ну да! — заторопилась Анка. — Сколько они получают?

— Не бедствуют.

— Одинаково или — как?

При общем молчании Свиридов в затруднении кашлянул, пошевелил лохматыми бровями:

— Н-нда… Дотошные вы, усладовские. Вопросик… Это же безобразие! — вдруг вскричал он. — Терентьев с полным правом жалуется: «Я кряхчу, он распевает, а получка…»

— Такая же? — нетерпеливо спросила Анка.

— Именно! Я уж ему долбил: «Карпейка, ты хоть для делегатов развернись». Нет, — горох об стену… Ну, что с такими делать? Штрафовать, увольнять — это не при Силаеве. На месткоме шлифуем, в стенгазете стыдим…

— Не на всех действует, — вставил Парамонов.