Анка даже отложила карандаш. Уж не ослышалась ли?.. Не важно, кого там назначили руководить разведкой, какого геолога. Новые люди приедут в Усладу, оживленно будет, шумно. Машин привезут, копать начнут. Глядишь, завод какой построят. Ведь это — настоящий переворот! А она еще смеялась тогда над Семеном: «Откуда у нас в Усладе производство?» Словно в сказке все происходит, а не в жизни. Обязательно надо рассказать обо всем комсомольцам. И Анка опять склонилась над тетрадкой.

У докладчика так получалось: зародится в уезде своя промышленность, быстрее поднимется и сельское хозяйство, легче будет расти колхозам. «Вот, вот, — сама себе кивала Анка, — все связано одной ниточкой: Усладе без Сарыни не прожить, Сарыни без Услады не обойтись. Очень здорово! Молодец Семен, умница, правильно говорил…»

Во время перерыва Анка вместе со всеми вышла в фойе. Там было людно — одни курили, другие разговаривали. Настроение у Анки бодрое. С тетрадкой в руках, наполненной записями, она чувствует себя как-то увереннее и даже важничает немного.

— Слыхали? — обращается она к председателю вика и Парамонову. — В Усладе у нас — нефть, изыскатели приедут. Вот вам и маленькая деревушка!

— Ну, — отвечает предвика, — этой новости сто лет. Ты спроси вашего старика Федосеича, он о нефти в десять раз больше, чем докладчик, расскажет.

А Парамонов добавляет:

— Я об этом четыре заметки посылал.

— Значит, плохо писал.

— Писал хорошо, печатали, да у власти руки не доходили. А теперь, видишь, выросли руки, длиннее стали.

С группой делегаток беседует работница женотдела. На ней — красная косынка, мужская кожаная тужурка. Она прислушалась к разговору Анки, подошла, хлопнула ее по плечу, басовито спросила:

— Откуда с таким животом?

Анка смутилась, вспыхнула, ответила первое, что подвернулось:

— Усладовские мы…

И, рассердившись на свою ненаходчивость, отошла в сторону.

— Ты, Антонина, полегче, — сказал предвика. — Я же тебе говорил… Это — наша Воеводина.

— Э, чего же не предупредил?

Женотделка опять подошла к Анке, обняла ее, заговорила более мягким голосом:

— Или застыдилась? Зря! Ты не обижайся. У меня с фронтовых времен выходка такая. Ругают, ругают, а я отвыкнуть не могу. Рассказывают — тяжело тебе от бабьих сплетен. Верно? Ты, главное, не злись, спокойнее. Я вот от мужа, лодыря, ушла. Сама ребят воспитываю. Тоже — трудно. Да ведь скоро легче станет…

Она говорила о том, как будет житься женщине при социализме: полное уважение и равенство, никто не крикнет, пальцем не ткнет. Увлеклась, голос совсем потеплел, даже слезы на глазах выступили.

Анка слушала, — вон как сразу изменилась; видно, тоже горя не рюмкой, а полной кружкой хлебнула. Она спросила тихо:

— Значит, правильно я делаю?

— Что правильно, девушка?

— Да вот… Слухи про меня, говор… дегтем конек вымазали. А я ничего… — Анка замялась, подыскивая нужное слово, и нашла: — Не тушуюсь. Поняла?

Сказав, улыбнулась, вспомнив далекого милого дядю Хряща, ободрившего ее этим словом в тот горячий, страшный день на перевыборах.

— Только злоба берет, — призналась она.

— Я и советую: не злись. Сознательнее будь, на голову выше других. Объясни, растолкуй. Раз послушают, другой — и поймут. У нас женщины понятливые. Веди их за собой… Э, чего же мы на одном месте стоим! — спохватилась Антонина.

В обнимку она ходила с Анкой по фойе. «Может, и мне обнять ее? — подумала Анка. — Нет, как-то неловко будет. Вот бы мне — такую подругу в Усладе. Тетка Павлина, Наташа?.. Не подходят, тем самим надо все объяснять…»

— Жених от тебя еще не уйдет, — неожиданно сказала Антонина. — Ты вон какая молодая и красивая.

И Анка опять вспыхнула, только не от похвалы: невольно вспомнила, как нехорошо соврала учительнице о Семене, обидела его, словно сонного обокрала. «Вдруг Семен узнает об этом? Беда! Чем оправдаться перед ним? Возненавидит! Нет, не должен бы. Он всегда помнит обо мне, заботится». При этой мысли Анка не могла удержать гордого чувства за себя и радости, что вспомнила о Семене.

— Учиться не собираешься? — спросила Антонина.

Анка указала на свой живот:

— Куда же мне?..

Женотделка рассмеялась:

— Он у тебя не на всю жизнь такой. И не заметишь, как ребенок подрастет… Ты в Усладе каким делом занимаешься?

— Бакенщица. Заодно и рыбачить могу.

— Вот и кстати! У нас постоянные курсы бакенщиков есть. Поступай.

— Чему же мне там учиться? — возразила Анка. — Я и без курсов знаю, когда гасить и зажигать.

— Это только так кажется. Подучиться всякому делу не вредно. Участковым ревизором можешь стать.

Учиться! Анка с детства перестала мечтать об этом. Неужели не поздно? Тут сразу не ответишь. Она свела брови.

— Подумать надо. Обещать легко… А у меня такая привычка: если уж сказала — сделаю.

— Ладно, подумай… Вот еще что, — вспомнила Антонина, — как только съезд кончится, делегаты группами с экскурсиями по городу будут ходить. Ты обязательно в мою группу запишись.

В столовой за обедом к Анке подсел молоденький юркий паренек с карандашом, привешенным на шнурке к пуговице пиджака, и спросил:

— Ну, а как у вас в деревне?

Анка стесняется при нем есть. Она положила ложку на стол и недружелюбно ответила вопросом же:

— А как у вас в городе?

Паренек смутился:

— Я, видите, от газеты. Мне бы хотелось спросить, — что, по-вашему, дала Советская власть женщине-крестьянке? Об этом завтра будет напечатано в газете…

Анка сторожко смотрит на газетчика, а тот уже что-то строчит в своей книжечке. Она испуганно схватила его за руку:

— Ты чего там пишешь? Подожди. Я ведь еще ничего не сказала. Тут в два слова не скажешь. Приезжай в Усладу, сам погляди…

Паренек захлопнул книжку и сказал:

— Угу! Хорошо, так и запишем…

В это время другой, в черном пальто с каракулевым воротником, с длиннущими волосами, выбивающимися из-под шапки, весело крикнул: «Готово!» — и начал торопливо складывать черную, похожую на гармонь коробку. Анка с недоумением поглядела им вслед. Парамонов, сидевший рядом, рассмеялся:

— Припечатали! Завтра ищи себя в газете…

— Тут, брат, ухо не вешай. Народ такой, чуть зазевался — сейчас тебя на карточку…

— Всякая птаха своим клювом кормится!

— Эх, — спохватилась Анка, — сказать бы этому газетчику про нашего Филиппа, пусть написал бы.

— Без него напишем, — успокоил Парамонов.

Наутро делегаты показывали Анке пальцами на вторую страницу газеты и спрашивали:

— Узнаешь?!

Сверху полосы, в правой стороне, Анка увидела себя, с большими, чересчур строгими глазами и почему-то кривым носом. Под портретом было написано:

Читая, Анка сердито хмурилась.

— Это — зря! Я не так говорила…

Но самой было радостно. Номер газеты она бережно свернула и спрятала.

После закрытия съезда делегатов пригласили побыть еще день-другой в городе. Желающие отправились на экскурсии. Анка записалась в группу женотделки.

Антонина привела их на мельницу, где раньше сама работала обметальщицей — сметала со стен в мешок осевшую муку. Делегатов встретил у ворот председатель завкома Павел Свиридов — сухощавый, высокий человек лет пятидесяти. Волосы у него на голове и мохнатые брови над прищуристыми глазами сплошь белые, будто густо посыпаны мукой; кисти на левой руке нет, кожа култышки завернута внутрь, как у бумажного фунтика. Он был словоохотлив, подвижен, обо всем рассказывал с некоторой гордостью, словно о собственном хозяйстве, где есть чем похвалиться:

— Пожалуйте, дорогие гости, посмотрите, что мы делаем с вашей продукцией, как из зерна получаем муку. — Он остановился посредине двора, показал на трехэтажное кирпичное здание, похожее на башню, от основания до вершины припорошенное как бы снежной пылью. — Вот механическая мельница по выработке крупчатки и более грубого размола. Принадлежала до революции богатому купцу Андрону Силаеву, потом взята рабочим классом и доныне находится в его власти. Теперь, пожалуйте, осмотрим сердце и мозг нашего производства…