— Молодчика своего я так прозвал. Федосеич, сходи-ка… — по привычке начал было Самсон, но тут же осекся, дернул себя за бороду. Подтолкнул стоявшего рядом дежурного исполнителя: — Евгеша, духом!..

Через десять минут запыхавшийся и румяный от бега Сергунька предстал перед строгими очами Аверьянова.

— Фу, фу! — изумился Дерябин, оглядывая сына. — Не узнал даже. Откуда такое? И сапоги новые, и пиджак…

Сергунька нахмурился, сердито сказал:

— Другой день так хожу. Только ты и не замечаешь. С хозяина взыскал, с Каплина. Давно обязан был и все не давал. А теперь ячейка судом его припугнула.

— Так, так, — довольно ухмыльнулся Дерябин. — Вон какие важнейшие дела: отец из Хряща стал Самсоном Федулычем, а сын во все новое оделся… Есть к тебе, делегат, серьезная докука…

— Подождите, — остановил Аверьянов, — это уж моя докука, я сам юноше все растолкую…

Шевеля бровями, он еще раз со всех сторон критически осмотрел Сергуньку, гмыкнул и заключил:

— Годится.

И принялся подробно объяснять, в чем будут заключаться обязанности проводников и сколько человек надо подобрать. Сергунька слушал, вспыхивал румянцем и повторял: «Есть. Понятно». Напоследок спросил:

— А когда отправляться?

— Сегодня же.

— Ясно. Значит, возьмем Пашку Злотова, Алешку, ну… Груню Пилясову можно…

— Девицу? — переспросил Аверьянов.

— Она ж, знаете!.. — вскричал Сергунька и больше ничего не смог добавить.

— Возьмем и девицу, — согласился Аверьянов. — На сборы, скажем… два часа.

— Два часа! — выкрикнул Сергунька и повернулся.

— Стой! — вспомнил Дерябин. — Стой и объясни: а как же быть с Каплиным? Ведь ты же у него все-таки в батраках.

— Сейчас пойду и объявлю расчет, — ответил Сергунька.

— Ого, делегат! Это мне даже нравится. Хватит ему на твоей молодой шее ездить. Пусть этой весной на своих «трех святителях» пашет.

— Вы бы перестали при гостях загадками изъясняться, — заметил Аверьянов. — Неуважительно.

— Это, — рассмеялся Дерябин, — тоже прозвище сыновей, только уж не моих, а злыдня Каплина. Вы не обижайтесь, товарищ геолог, на всякие наши слова. У нас тут полная революция происходит.

В тот же день партия отправилась на работу.

Но вот наступает сыроватая, темная мартовская ночь, и пастуху опять некуда девать себя. Однажды он даже купил полбутылки водки, но после первого же стакана его стошнило. Он отдал полбутылки писарю Петру Ивановичу Калдину, к великому удовольствию последнего.

С того самого вечера, когда у Филиппа состоялось последнее сборище в присутствии Егора Силаева, писарь круто изменился. Работает он теперь очень усердно, целые дни ворочает глазами над бумагами. От женщин Петр Иванович совсем отстал, сделался очень молчалив и тревожен, всякий неожиданный стук пугает его до крика. Жизнь повел писарь уединенную, замкнутую. Пьет еще больше, запершись наедине с собакой в своей грязной комнатушке.

— Допьешься ты до зеленых ангелов, — предупреждал Дерябин, — хоть товарищем обзавелся бы…

Но приятелей Петр Иванович не заводит, а старых своих друзей, в том числе и Филиппа, избегает. Встретив однажды Силаева на улице, он очертя голову бросился бежать. Филипп погрозил ему вслед пальцем и просипел:

— Ты меня во грех не вводи! Без тебя г-грешить много приходится!

После этого случая писарь замкнулся еще больше. Однажды Филипп прислал за ним Яшку, но Петр Иванович сослался на хворь и не пошел. Наконец Силаев сам пожаловал к нему с мельником. Писарь отпер им лишь тогда, когда они начали ломиться в дверь. Он встал на пороге, раскинув руки, и закричал в диком испуге:

— Смертью моей мамаши прошу, не входите ко мне! Не хочу я больше!

— Продать, что ли, задумал? — мрачно спросил мельник.

Калдин грохнулся на колени:

— Коль скоро на огне жарить будут — смолчу. Звука не пророню! Не троньте меня. Боюсь я их!

Филипп еще раз пригрозил:

— Ежели хоть слово д-дохнешь, со дна морского за волосы вытащу и башку об камень рас-сколю! Будешь молчать — никто не съест.

Он действительно оставил писаря в покое и при встречах даже не здоровался с ним, будто никогда его в глаза не видел. Но Петру Ивановичу не стало легче. Ночью он вскакивает, сидит на постели, уставившись глазами в темноту, зажигает огонь, выпивает рюмку и забывается тяжелым сном вплоть до нового беспричинного пробуждения. Он даже начал заговариваться.

— Худеешь чего-то, Петр Иваныч, — говорит пастух.

— Работаю много, — испуганно вздрагивает писарь и начинает озираться по сторонам, словно кто-то неотходно стоит за его плечами и слушает его слова.

— Годик-два поработает, — отозвался о Калдине фельдшер, — а там придется на него рубашку надеть.

Не лучше, чем писарь, проводит ночи и пастух. Обессилев от бессонницы и горьких мыслей, он засовывает за пояс брюк револьвер и отправляется бродить вокруг Анкиной избы. Семен не осмеливается даже подойти и заглянуть в окна. Ему кажется, что увидит в избе нечто страшное. Он садится где-нибудь в тени и молчаливо сосет папироску за папироской.

В одну из таких тяжких минут Семен спохватился:

— Что это я, словно верченая овца, кружусь! На завтрашний вечер надо хоть какое-нибудь развлечение придумать.

Вспомнились настойчивые просьбы Ванюшки — послушать, как он научился играть на гармошке. И пастух решил созвать комсомольскую вечеринку.

Все прошло складно, весело. Молодежи набралось полна читальня. Парни и девушки держались парочками. Танцевали, играли в фанты, щелкали семечки. Ванюшка сидел в переднем углу — гордый и счастливый, растягивал гармонь от плеча до плеча.

Пришли на вечеринку и Сергунька Дерябин с Груней Пилясовой. Отработав день с Аверьяновым, они ночевать возвращались в Усладу, в палатке геологов не хватало для всех места. Приходили усталые, в мокрой после лазанья по сугробам одежде, наскоро закусывали, справляли что нужно по хозяйству, а в сумерки исчезали из дому, чтобы встретиться в условленном месте. Они и часа не могли провести друг без друга. Жили в той радостной и тревожной отрешенности, в том смутном полусне, когда при всяком деле, в каждой думе грезится одно и то же лицо, глаза, улыбка, без которых свет может померкнуть. Сергунька, обычно тихий на людях, теперь стал заметно важничать. Произносил непонятные для других слова: «буссоль», «ориентир», «горизонтальность». И Груня при таких разговорах вторила ему своим негромким ясным голоском.

На вечеринке они сидели рядом. Семен подсел было к ним, спросил:

— Ну, разведчики, нашли что-нибудь?

Сергунька начал, как геолог Аверьянов, поднимать и опускать свои тонкие брови, заговорил ломким баском:

— Тихон Викторыч ждет, когда сойдет снежный покров. А пока визируем на местности…

Груня слушала, кивала, перекладывала тяжелые косы с одного плеча на другое. Пастух покашливал, то подбирал под стул, то вытягивал длинные ноги. И вдруг почувствовал себя среди молодежи слишком взрослым, одиноким, посторонним. Прежняя тоска засосала сердце. А тут еще Груня шепнула Сергуньке:

— Пройдем кадриль.

Семен встал и зашагал к двери, проталкиваясь среди танцующих.

Вечеринка длилась своим чередом. Потом Сергунька провожал Груню. Впрочем, трудно понять, кто из них кого провожал.

— Вон у этого плетня простимся — и ты уж иди, а то дома тебя заругают, — говорил Сергунька.

— Хорошо, — соглашалась Груня.

У плетня они стояли несколько минут, молча держась за руки. И когда Сергунька, вздохнув, поворачивал обратно, Груня, не выпуская его руки, тоже шла, говоря:

— Вон до этого колодца…

— Ты же забоишься потом.

— Нет, не забоюсь.

Домой Сергунька попал к первым петухам. Его очень удивило, что в избе еще не спали, горел огонь. Раздеваясь на кухне, он видел, что мать с отцом сидят за столом, оба серьезные, вроде как поссорились. Этому трудно было поверить. Лукерья Фоминична — женщина дородная, громогласная, — хоть и командовала в доме, но в спорах всегда уступала Самсону.