— Пастуху легко торопить, — громко сказала мать, продолжая начатый разговор, держа руки сложенными на животе, — у него, кроме кнута, ничего нет.

— А у нас полон двор добра, — усмехнулся отец.

— Мы все же давнишние жители.

Усаживаясь за кухонный стол поужинать, Сергунька проворчал: «Все обсуждают».

— Замечательные жители, — доносился язвительный голос Самсона. — Вот эти сапоги с разводами я подшил четырнадцатый раз. И ношу их по торжествам. А Сергунька впервые в жизни обновку надел, да и то своим горбом добыл.

— Кто же виноват, что у тебя в карманах не держится?

— Не держится потому, маманя, что карманы худые. — При серьезных разговорах Самсон всегда называл жену маманей. — Худые оттого, что мыши прогрызли, грызть им в нашем доме больше нечего, разве тараканов, но мышь таракана не употребляет, так как он у нас тоже неизвестно чем кормится. Значит, рассуждая, дойдем мы с тобой до бога, до царя, до Филиппа Парфеныча…

— Понес, — сердито отозвалась мать. — Какой там царь? Ты же сам теперь начальник. Получишь жалованье — и купи сапоги.

— А дальше?! — в волнении закричал Самсон, и Сергунька уже знает, что сейчас отец выщипывает волосы из бороды. — Что ж я, не думал об этом по ночам?.. Ну, надену я новые сапоги, приду в Совет, рассядусь, достану печать, назовут меня не Хрящом, а Самсоном Федулычем… На будущий год другого Самсона выберут. У нас теперь так. И куда я пойду в новых сапогах? Далеко ли дойду?

— Куда люди, туда и ты.

— Ага! — еще громче вскричал Самсон. — А я тебе про что? Люди знаешь куда стремятся? И не могу же я все село задерживать. На меня смотрят, меня ждут… Вот мы сейчас делегата спросим…

Но Сергунька уже стоял на пороге горницы, вытирая ладонью губы.

— Мое слово будет такое, — хмуро сказал он, — если вы тут еще целую неделю будете обсуждать, самостоятельно уйду к Конушкину в артель. Я не могу из-за вас на комсомольских собраниях краснеть.

— Так, так! — Самсон удивленно схватился всей горстью за бороду. — Может, ты и жениться самостоятельно надумал?

— Жениться еще не надумал… — Сергунька помолчал и, покраснев, заявил со всей решительностью: — А с девушкой с весны гуляю. Все об этом знают, кроме тебя.

— С кем же ты гуляешь?

— С Груней Пилясовой.

— Распрекрасно… Может, ты сейчас отца за волосы схватишь?

— Не говори пустяков! — рассердился Сергунька.

— Значит, решили вы с Груней голь на голь помножить, чтобы нищета получилась?

— Никакая мы не нищета! — Голос у Сергуньки сорвался и зазвенел по-мальчишески. — У нас дорога ясная. Мы учиться пойдем. Теперь нефтяники потребуются.

Самсон озадаченно поглядел на Лукерью Фоминичну. А та как сидела сложив руки на животе, с чуть открытым ртом, так и осталась, не находя, что вымолвить.

— Чему же вы, сороки-вороны, учиться будете? — допытывался Самсон. — Ведь после трехклассной и грамоты не нюхали.

— Мы уже сговорились. Олимпиада Павловна подготовит, Тихон Викторыч поможет, и осенью — на рабфак.

— Это что же за школа? Вроде высшей математики?

— Вроде.

Самсон встал, прошелся по горнице, тяжело волоча ноги, обутые в валенки. А когда повернулся, то слеза стояла в его когда-то голубых, теперь выцветших глазах.

— Значит, прощай, делегат?

— Не называй меня делегатом, — непримиримо сказал Сергунька. — Я тебе не парнишка.

Самсон вгляделся в сына, словно впервые увидел после долгой разлуки. И в самом деле вырос. Это новый пиджак так преобразил его. Самсон перевел взгляд на жену. У нее на лице — та же самая дума. Он недоуменно передернул костлявыми плечами.

— Чего же не годится прозвище? Самое по теперешнему времени.

— Хватит с меня, что отец почти всю жизнь с кличкой гулял.

— Так моя-то плохая была.

— А я и хорошей не желаю. У меня имя человеческое есть.

Самсон помолчал, качнул головой, встряхнул жидкими волосами.

— Может, тебе, Сергей Самсоныч, бритву мою солдатскую преподарить? Пора уж, а? Она еще не совсем источилась.

— А ну тебя с болтовней.

Сергунька вернулся в кухню, накинул полушубок и вышел на улицу. Время было далеко за полночь. Но почему-то думалось Сергуньке, что Груня все еще стоит там у колодца, зябнет и ждет. И он не шел, а бежал по улице.

Вслед ушедшему сыну Самсон сказал:

— Хорош, чертенок!

Лукерья Фоминична ответила:

— Что же ты родному сыну другого слова не нашел?

Помолчали. Керосин в лампе кончился. Фитиль чадил, потрескивал, огонек садился.

— Как же порешим? — спросил Самсон.

И Лукерья Фоминична проговорила со вздохом:

— Уж куда люди, туда и мы.

Сегодня суббота, вечер банный. Народ разошелся из Совета раньше обычного. Остались только Дерябин с Семеном да рыбак Евграф Пилясов, который все пристает к Самсону с вопросом, скоро ли тот созовет организационное собрание желающих записаться в артель. Евграф подозрительно настойчив, — должно быть, его подучил наседать Конушкин.

— Ты чего торопишься? Тебе воду, что ли, пахать? — отговаривается Дерябин.

Подмигивая правым глазом и дергая щекой, Евграф объясняет:

— Мне же надо кому-то рыбу сдавать. Не Филиппу буду кланяться.

— Уймись. Завтра, в воскресенье, созову. Приходи, сватушко любезный.

— Не рано ли в сватья напрашиваешься? — сердится рыбак.

— Да уж нас с тобой не спросят.

Семену скучноват этот разговор, для него артель — дело решенное. Он срывает с численника три старых листка.

— Пятый день пошел… Теперь наш старый кочедык Федосеич, должно быть, уж нагулялся в Стожарах, домой собрался. Позабыл наказать, чтобы обратно подводу потребовал. Неужели сами там не догадаются?

Евграф мигает еще сильнее, лезет рукою за надорванную подкладку пиджака, что-то шарит там, нагибая тонкую шею. Маленький, тщедушный, он в эту минуту очень похож на общипанного подросшего гусенка.

— Что, зудит? — подшучивает Дерябин. — Или тля какая завелась?

— Деньжонок немного зашил, — серьезно говорит Евграф, — да вот рыбий мех подпоролся, боюсь, не потерялись бы…

Самсон складывает бумаги. Пастуху тоже нечего делать в Совете, и он отправляется на свое дежурство к Анкиной избе.

На углу кооператива, у фонаря, стоит Али Гафаров, словно поджидая Семена. Узнав пастуха, он идет навстречу, берет его за руку и, пряча жадные глаза, говорит:

— Заходи на одну полминутку: в актам ревизии неправильность видна. Мы подписывать не хотим…

Пастух испытующе глядит на него, но Али отворачивается.

— Напиши в конце акта, с чем ты не согласен. А я тебе не гость, — отвечает Семен.

Гафаров, вскинувшись, порывисто прижимает руку его к своей груди и горячо шепчет:

— Прошу тебя — зайди! Чего бояться будешь?

Пастух вырвал руку.

— Мне за себя бояться нечего. Иное дело, — пока буду сидеть у тебя, за других страшно…

— Вот тебе мое слово — и за других не будет страшно!

— Верно ли? — с ударением спросил пастух.

— Разве мы о двум головам? Если бы ты меня угадал, неужели бы я стал звать?

— Ты-то не о двух головах — это верно! Зато у всех у вас одни руки. Ты начнешь со мной разговаривать, а в это время руки будут преступное творить.

Гафаров сверкнул глазами:

— Зачем обижаешь? Если головам просят зайти, значит, рукам воли не будет дано. — Он забежал вперед, поклонился: — Прошу!

Пастух пошел за ним к двери:

— Эх, и дорого тебе эта игрушка въедет, если чего…

По крутой темной лестнице они поднимаются в надстройку над кооперативом, где живет бывший бакалейщик Гафаров.

В большой чистой комнате никого нет. Горит лампа-«молния», на столе шумит начищенный самовар; на тарелках — конфеты, пряники, отварная малосольная рыба, бутылка красного вина.

Гафаров снял каракулевую шапку, остался в тюбетейке на бритой голове, пригласил:

— Не побрезгуй. Наш обычай — гостям поить, кормить. Свой ханум на стол собирал.

Пастух присел подальше от стола.