После смерти отца, занимавшегося только рыбным прасольством, Филипп Парфеныч надумал широко развернуть дело. Он поставил небольшие маслобойное, картофелетерочное и овчинное заведения, ледники для хранения скупаемой у рыбаков рыбы, коптильное помещение. Перед Октябрьской революцией начал было строить корьедробилку и помышлял о большом кирпичном заводе. Товар можно было сплавлять вниз по Волге.

Но все рухнуло. Революция подрезала крылья Филиппу. От заведений не осталось и щепок, замыслы развеяны в прах. За что ни возьмись — всюду бьют по рукам. Наймешь работника — подписывай с ним договор, плати за него какую-то страховку, жди каждый день обследователей. Патенты, налоги, штрафы… Конечно, можно бы со всем этим мириться. С тебя берут, и ты втридорога бери. В конечном счете мужик за все заплатит. Беда в том, что сейчас втридорога брать нельзя. Под боком завелась кооперация. Жиденькая, бедная, но все-таки торгует. Кто же купит у тебя из-под полы привозные соль и керосин, если кооператив дешевле продает? И опять можно бы извернуться: раскопать какие-то еще не тронутые жилы, до которых у кооператоров руки не доходят, и тогда зашуметь на весь Сарынский уезд. Да ведь это чем пахнет? Тут уж не спрячешься, не прикинешься «самостоятельным трудовиком». Явный богач. Чтобы скрыть это — всех, кто продается, не купишь, не задобришь, как Алешку Окулова. Да и непродажных много развелось. И кончится дело «медведями в теплых краях». А это уже конец, гибель.

И пришлось Филиппу Силаеву ограничить себя малым, крохоборничать, применительно к временам. Тут схвати, что залежалось, никем не замеченное, там обойди закон, здесь подпои падкого на водку. И Филипп занимается беспатентной торговлишкой, добывая товар, которого нет в кооперации; украдкой скупает и отвозит в Сарынь рыбу; под хорошие проценты дает зимою рыбакам денег и отпускает припасы под улов, а иногда чохом за бесценок наперед откупает всю путину. У маломощных крестьян он, по тихой договоренности, берет в испольную обработку землю, передает ее в третьи руки, удовлетворяясь четвертой частью урожая. Больше для отвода глаз, — чтобы выдать себя за кустаря, — Филипп в маленьком деревянном приделе сам, при помощи Яшки, занимается выделкой овчин для усладовцев.

Силаев постарел за эти годы, поседел, обрюзг, стал мучиться одышкой. И только неукротимая злоба на новые, ненавистные порядки не стареет в нем. По ночам он вздыхает о прошлом, мечтает о каких-то самому толком неведомых переменах. А утром на свежую голову думает, что перемены сами не придут, за них надо зубами грызться. А что получится? Пастух наган таскает за очкуром штанов. А таких теперь миллионы. Они без драки свое не отдадут. Нет, тут головы не сносишь, пристрелят, как собаку. Вот если бы кто другой начал, он, Филипп, подсобил бы…

Одна беда к другой. Тут еще с Яшкой кутерьма заварилась… По приезде из Стожар отдыхать Филипп не стал, сердце покоя не находит.

Тяжело расхаживает Силаев по горнице. Жалобным скрипом отдаются под его шагами слабо пригнанные к переводинам половицы. Красная напружинившаяся его шея выпирает из тугого вышитого ворота розовой рубашки. Живот чуть перевешивается через черный тесемочный поясок. Филипп то и дело трогает ворот рубашки. Он подходит к Яшке, больно дергает его за мочку уха:

— Из одной трясины выплыли, в д-другую тянешь!..

Яшка тоскливо царапает ногтем морозные узоры на стекле.

— Я т-тебе чего летом говорил, с-сукин ты с-сын! Балуйся, но знай меру. Сам был молод, но мне в подоле детей не приносили, на соску не приходили требовать.

— Она тоже не придет, — уныло говорит Яшка, — загордится…

— Утешил! Ведь она на тебя сердце теперь распалила. В-ведь ее в Совет хотят протолкнуть! Тогда скандалу на воз не покладешь: все раз-знюхает, все раскопает. Коли так стряслось, то из рук не надо было ее упускать, к ж-женитьбе ломать. А там в дом к нам пришла бы, мы над ней хозяева были бы…

— Говорил уж я ей…

— А она что?..

— Не идет! — Яшка еще ниже опускает голову.

Филипп теребит ворот.

— У-убил! Голову с плеч с волосами снял и в помойную яму забросил. Тебе надо к новой жизни — лицом, а ты к ней — задом. Проп-падешь, как тля. И меня утопишь!

Одна теперь надежда — послать Яшку за верным советчиком Игнатием Таракановым.

Бывший судейский секретарь явился очень поспешно. Филипп рассказывает ему о своем горе. Игнатий слушает, положив портфель на колени, порою что-то торопливо чиркает карандашиком в записной книжке.

— Дельце — дрянь тухлая, Филипп Парфеныч! — заключил он.

— Неужто не выкрутимся? — испугался Филипп. — Сколько уж раз выкручивались…

— Как не выкрутимся! Вывернемся! Ужи из-под вил уходят, а мы еще не под вилами. Уйдем! Был бы хребет цел, а в кармане — деньги.

Он хлопнул портфелем себя по коленкам.

— Сперва извольте слушать — какая вам неприятность будет, ежели мы глазами прохлопаем. Через годика два она может поумнеть, придет и скажет: «Отдай алименты за год, а то потеряешь». Сразу за год, за два ой как обидно платить будет. И заметьте, не имеете права отказать. То, что она, пройдя в Совет, скандал вам устроит, это верно-с, как бог на небе. То, что тогда вас от тюрьмы не отвести, это святая правда…

— Яшка, квасу! — Филипп рванул ворот вместе с пуговицами.

Он шумными и крупными глотками пьет квас.

— В волнении холодное пить вредно, — участливо говорит Тараканов, — могут ноги отняться.

— Что делать? — спрашивает Филипп, утирая бороду большим клетчатым платком.

Игнатий кивком головы показал на Яшку:

— Молодого вьюношу нельзя ли попросить отсюда, на язычок он слаб… Делать одно остается, — продолжал он, когда Яшка вышел, — женить вьюношу надо; у мужа-жены кровать одна, все грехи прикроет.

— Он уже закидывал…

— И что?

— Не соглашается.

— То он закидывал, а то мы закинем. Мы — рыбаки старые, у нас клюнет-с…

Они долго еще шепчутся у стола. Тараканов по пунктам, по циферкам что-то записывает в книжечку. Потом они поднимаются и идут к Анке. У секретаря шуршит в руках новая трешница.

Белый морозный день. Неярко-красноватое солнце жмется в зябком ознобе. Лес в горах над Усладой запутался в мохнатой паутине инея. Лес тих и мертв. На Волге нагромождены груды льдин. Между изломанных ледяных глыб несмело извивается санный первопуток. Услада потонула в сугробах.

В такой день бессемейному человеку взять бы одностволку да по узкой тропинке — в лес, погонять зайчишек, полазать по сугробам, послушать лесные зимние шорохи и пересвист синиц.

Пастуху не до того, да и не охотник он. С утра Семен топчется в сельсовете. Там крестьянская беднота по-прежнему зло жалуется на то, что Окулову только о богатеях забота, а как безлошадному люду студеную зиму перебиться, председателю наплевать.

Среди других видна и приметная фигура Авдея Тулупова в коричневом бобриковом пиджаке. У Авдея нет особой докуки к председателю. Просто он коротает в Совете свободные часы. К весне у него все готово — семена проверены, плуг и сбруя починены, — почему же не потолкаться в народе, не сказать при случае свое веское слово, которое люди привыкли выслушивать как самое разумное.

У председателева стола переминается испитой, не выходящий из хвори рыбак Евграф Пилясов, контуженный на царской войне. Он просит Окулова, судорожно дергая левым глазом:

— Наряди дежурную подводу за дровишками съездить!

Председатель роется в раскрытом ящике стола, ищет какую-то завалившуюся бумажку, отвечает, не поднимая головы:

— Нет подводы.

— Куда это в Усладе все лошади подевались?

— А я и не говорю, что все до одной подевались. На дежурной — писарь в волость поехал.

— Что ж теперь? В холодной избе с детишками сидеть?

— Запрягись сам в салазки да съезди в лес. Не велик господин, чтобы на казенных лошадях кататься. Я, брат, пока председателем не был, запрягался.