— Мостовую ведомость подай… Ну-ка прикинь на счетах: шестьдесят восемь да семьдесят шесть — это примерно сколько будет?

Петр Иванович трезв, мрачен. Перед ним — ворох своих бумаг. Не отрываясь от них, он отвечает без запинки:

— А тебе сколько надо? Если сто сорок четыре рубля, то и без счетов скажу.

В полной готовности, опираясь на палку, у порога стоит Федосеич. На нем новенькие холщовые онучи, лапти будто восковые, даже поблескивают. Чапанишко подпоясан мочальной веревкой, тоже новой. Бородка подстрижена, расчесана. Лицо — розовенькое, умытое, живое, хотя сторожу пришлось сегодня бегать больше всех.

У печки, на стуле, — пастух. С виду он спокоен, но курит папироску за папироской, жадно вдыхая дым. Еще не дотлела одна, он прижигает новую; мякоти пальцев у него пожелтели.

Федосеич жалостливо смотрит на него:

— Ты что, цигарки свои заранее навертел?..

Вошел, покручивая тщательно подбритые усики, Василий Успенцев. Дружелюбно поздоровался с пастухом, кивнул Федосеичу, Ванюшке; заглянул через плечо Окулова в бумаги:

— Конспект готовишь?.. Так и составляй, как я советовал: начни с общего культурно-политического роста села, потом переходи к конкретным фактам…

— Тут тебе вопросы начнут задавать, — добавляет от порога Федосеич.

Успенцев смотрит на карманные часы, щелкает крышкой, говорит, ни к кому не обращаясь:

— Ровно девять. Пора бы начинать.

— Дошибаю последний пункт, — отзывается Окулов и наконец догадывается поправить малахай.

Улучив минуту, Ванюшка Чеботарев сообщает Семену:

— Женщин очень мало. Самое многое — семнадцать процентов.

Пастух отбросил окурок, сердито глянул на Федосеича:

— Ты что же это? Разве так наряжают?

Сторож жалобно взмахнул палкой:

— Арканом, что ли, их от печек тянуть? Не постряпались еще…

— Коль скоро — палкой их по спине, — вполголоса ворчит писарь.

Федосеич выбегает, мелко перебирая ногами:

— В дальний конец устремлюсь. Там вдов много.

Следом за ним пастух выходит на крыльцо.

Женщин действительно мало. Они жмутся позади всех особой кучкой. Но и здесь жены зажиточных подаются вправо. Женщины молчаливы и строги. Пастух видит — иные еще сидят у своих дворов на бревнах, крылечках и не подходят. Но вот, во главе с Павлиной, приблизились сразу пять-шесть женщин; глядя на них, от дворов потянулись другие.

Пастух смотрит налево и направо, сравнивает ту и другую сторону, лезет в кисет за табаком.

В дальнем конце показалась целая ватажка бедноты. Впереди маячит длинноногий дядя Хрящ. Пастух веселеет и сбивает на затылок картуз. Хрящ подходит гоголем и еще издали щерится Семену широкой улыбкой. А подойдя к Совету, он вызывающе смотрит на правую сторону и даже подмигивает Филиппу. Тот сердито отворачивается. Потом исподлобья, с тревогой, оценивающе глядит на выросшую сразу левую сторону.

Расталкивая народ, Хрящ лезет напрямки к пастуху.

— Орел туманных гор! — весело кричит он. — Постоим до конца!

Семен ловит на лету его руку обеими руками и молча, горячо жмет.

Хрящ с улыбкой кивает головой на Анку:

— Ходит! Кажись, речь учит.

— Не тронь ее.

И сейчас же Семен опять взглядывает на улицу. Лицо у него делается еще более тревожным. По правой стороне вдоль изб, засунув руки в карманы коричневого бобрикового пиджака, степенно, широко вышагивает Авдей Тулупов. Его сопровождает Корнил Лущилин. Он старается поспеть за Авдеем, забегает то по одну руку, то по другую. А вслед за ними, поотстав, приноравливаясь, идет Елена Степановна; заторопятся мужчины — и она прибавит шагу, помедлит Авдей, выбирая, куда ступить, — она ждет, не обходит его.

Филипп Силаев помахал рукой навстречу Авдею:

— П-подходи, подходи смелее! Ту-тут местечко тепленькое есть.

Тулупов, словно на распутье, приостановился между пожарным чаном и зеленой оградой, глянул по сторонам. Там, у чана, он несколько лет назад отвоевал себе не последнее место. И уж теснятся братья Каплины, готовясь принять Авдея. Еще раз, примериваясь, посмотрел Авдей. Он увидел рядом с Каплиными кооператора Гафарова, передернул широкими плечами и повернул к ограде. За ним последовал Корнил Лущилин.

А Елена Степановна подошла к группе женщин, будто она сама по себе и не сопровождала перед этим мужа.

Ничто не ускользнуло от зорких глаз Гасилина. Он видит, как Тулупов становится у ограды, как беспокойно переступают с ноги на ногу братья Каплины и непонимающе глядят на отца, который тоже обеспокоен, жмется поближе к Филиппу, а тот хмурится, дергает козырек мехового картуза. Семен усмехается: «Чего-то мудрит Авдей Пахомыч, не сразу разберешь. Ладно, дело покажет».

Наконец крадущейся тихой походкой, поминутно снимая телячий малахай и низко раскланиваясь, приближается кривоногий Игнатий Тараканов. Филипп молча указывает ему глазами на левую сторону: «Растет, мол, как бы еще больше не выросла». Тараканов в ответ наклоняет голову: «Верно». Тогда Филипп громко и густо крякнул со своего возвышения. В тот же момент дедушка Никиша и его сыновья закричали враз, страшно вытаращив глаза:

— На-ачинай! Надоело ждать!

— Открывай! — поддержали стоящие у чана.

Алексей Окулов показался на крыльце, махнул рукой, улыбнулся:

— Сейчас начнем!

— В чем задержка?

— К Мамыкиным за поддужным колокольчиком послали.

— Иль большаком на тройке кого прокатить хочешь? — насмешливо спросил пастух.

— Да нет. Для поддержания порядка. Товарищ Успенцев просил принести, — ответил Окулов.

На крыльцо выдвинули стол, вынесли несколько стульев. Успенцев, тряхнув колокольчиком, объявил перевыборное собрание открытым. Стало тихо. Петр Иванович предложил выбрать президиум в составе трех человек: Успенцева, Гасилина…

— А кого еще? — нетерпеливо крикнули от ограды.

— …И меня, — закончил писарь, — для ведения секретарства.

Ни дополнений, ни отводов не было. Всех троих проголосовали заодно.

В эту минуту подбежал запыхавшийся Федосеич, припал на ступеньки рядом с Хрящом. Дерябин ободряюще и ласково погладил его по спине:

— Ну, вынимай из-за пазухи козырей… Крой!

От имени комсомольской ячейки Ванюшка Чеботарев взял приветственное слово. Филипп сейчас же спрыгнул с чана и спрятался в гуще людей. На его место взобрался Тараканов, как бы молча приняв командование над правой стороной. Братья Каплины так и впились в него глазами.

— Товарищи! — обратился Ванюшка Чеботарев. — Все мы целиком и полностью должны принять горячее внимание в перевыборах. Железной рукой, все дружно будем гнать вниз по ступенькам Совета попов, жандармов, помещиков…

Не дав Ванюшке кончить, Тараканов заулыбался и начал хлопать в ладоши. Согнув головы, братья Каплины оглушительным криком поддержали его. Ванюшка поклонился и отошел в сторону.

Из-за стола поднялся Окулов, снял малахай, положил перед собою.

— Накрой голову, уши отморозишь, — посоветовал ему кузнец Порохин. — Чай, не на крещенском крестном ходе.

Окулов послушно надел малахай. По лицу председателя бродит всегдашняя улыбочка, но улыбается он сегодня как-то растерянно, даже жалобно.

Глядя в бумажку, он начал:

— Обратим прежде внимание на всеобщий рост Услады… на культуру и политику…

Но сейчас же Окулов сбился, закашлялся, сунул в карман первый листок своих записей.

— …За протекший перивод, товарищи, — уверенно продолжал председатель, — было заседаний Совета двадцать три, а общих собраний одиннадцать. Вопросы, которые разбирались, были по части легулировки сельской жизни. Например, расскажу вам, дележка лугов…

Надув щеки и привстав на цыпочки, Хрящ вдруг зыкнул через головы соседей:

— А как делили?

— Как делили? Сам, думаю, помнишь. С общего согласия, по скоту делили.

— А по чьему это заказу — по скоту?! — спросил рыбак Евграф и спрятался за кузнеца. Уже из-за его широкой спины он добавил: — У нас с тобой скота-то кошка с собакой…

— Граждане, — зазвонил Успенцев в колокольчик, — вопросы будете задавать в конце доклада!