— А где их упомнишь? — недовольно заворчали слева.

— По едокам надо было луга делить! — еще громче подал голос Хрящ.

— По скоту! — заорали все враз братья Каплины, так оглушительно, что ближние мужики шарахнулись от них в сторону.

Дождавшись тишины, Окулов снова заулыбался, теперь уже более смело, и продолжал:

— Никто в январе передел не устраивает. Поздно! Луга уже скошены, сено убрано и наполовину съедено. А у кого — и совсем. У товарища Евграфа Пилясова и не было ни клочка. Ему надел не причитался. Ему сеном не рыбу в Волге кормить. У него — ни коровы, ни козы…

— Слушай, докладчик! — закричал Евграф. — А чем я козу кормить буду? Вот привез бы сена — и козу купил.

— Косить не умеешь! — ответили ему справа.

— Продолжаю! — звонким тенорком залился Окулов. — За протекшее время произведены в жизнь разные мирские работы. К примеру, починили новыми вершковыми досками пожарный чан, на котором сидит сейчас товарищ Тараканов. Ряд досок у чана изгрызли черви, называемые древоточ. Для ускорения пожарной безопасности сменили кишку у бранспойта, общим объемом четырнадцать аршин…

— Почему такая толстая? — рассмеялся Корнил Лущилин, стоявший с края у ограды.

Тулупов сердито толкнул его локтем: «Повремени с твоими глупыми выкриками. Без тебя есть кому сказать».

— Тише! Товарищ Окулов обмолвился, хотел сказать: общей длиной, — поправил председатель собрания.

— У него у самого кишка в объеме тонка, — не унимался Лущилин в отместку за то, что Окулов не раз высмеивал его в сельсовете.

— Я и не хвалюсь, — согласился докладчик. — Еще перечисляю: из другой области работ — сменили племенного быка…

— А прежнего — Буяна куда дели? — несмело спросили женщины. — Бык молодой был, заботливый.

— По причине заболевания Буяна пришлось схоронить.

— Я те дам схоронить! — злобно и громко прошептал на нижней ступеньке Федосеич.

Услышав этот шепот, Окулов попытался прикрикнуть, как в прежние времена:

— Кто там шипит? Выходи на середину! Писарь, покажи акт смерти быка.

Петр Иванович взмахнул бумажкой:

— Прошу собственноручно убедиться! Составлен логически. За подписью фельдшера Федора Николаевича.

— Я те дам логически! — еще громче прошептал сторож.

Окулов заметно переменился в лице, испуганно глянул на Федосеича и постарался замять неприятность:

— Слушайте дальше… Сделан мост через Кувай-Ключ, на дороге, по которой ездим в дальнее поле…

— Вопрос, вопрос! — замахал рукой Ванюшка Чеботарев. — Сколько было отпущено на мост и сколько процентов израсходовано?

— Сто двадцать рублей отпущено, — ответил за Окулова Федосеич. — А сколько извели, не знаю.

Слева захохотали:

— Хо-хо-хо!.. Сто двадцать!

— Пустячки! Через Волгу мост можно было состряпать.

— Лес ведь не купленный — свой, куда столько денег убили?

— Там не лес, а хворост да солома, — угрюмо сказал кузнец. — Этот материал дороже леса, на манер железа ценится…

— Сто двадцать копеек стоит мост, а не рублей…

— И то вместе с председателем! — добавил Хрящ.

Никиша Каплин загнусавил:

— Вы чего пищите? Мы по мосту ездим, а не вы. Вам не на чем ездить, да и некуда. Плохой ли, хороший ли мост, да наш!

— Наш мост! — загрохотали братья.

Тут не утерпел Авдей Тулупов, сделал шаг вперед и громко прокричал:

— Это как так — ваш?! А мы что, не хозяева?

— Хозяева! — поддержал его Лущилин. — Нам тоже ездить надо.

— Корнилка! — прохрипел Силаев. — Ты молчи. Забыл мою доброту?

— Помню! — ядовито ответил Лущилин. — Ты думаешь, плетень обратно перетащили, так уж и милостивец. Я теперь этот плетень веревками к своей избе привяжу.

Напрасно гремел колокольчиком Василий Успенцев, высоко подняв его над головой. Собрание не унималось. Инструктор сказал сидевшему рядом пастуху:

— Вот до чего вы народ взбаламутили. Не собрание, а базар. Впервые на таком присутствую.

— Верю, — согласился Семен. — Не приходилось… Я сам народ не узнаю. Особенно — Авдея Тулупова и Корнила.

Он и на самом деле не понимал Авдея. Что ему надо? Чего хочет? Ведь еще недавно принимал в гости Гафарова. Да еще с узлом. Хитрит? Или сам не знает, куда склониться?..

— Товарищи, — оправдывался Окулов, — мост делали в горячую пору, за работу много пришлось заплатить. Писарь, расписки…

— Разберемся и в расписках! — шептал Федосеич. Но теперь Окулов уже не слышал его.

— Без расписок верим! — послышался из гущи хриплый голос Филиппа.

— Верим! — заревела правая сторона.

— …Перехожу к части кооператирования населения, — говорил Окулов, так и не дождавшись полной тишины. — Тут нами завлечено пятьдесят новых членов… Прошу подробных вопросов по кооператированию мне не задавать: про это на собрании пайщиков сделает особый доклад Али Хусаиныч Гафаров, ему и задавайте…

И опять выступил вперед Тулупов. Он вынул руку из кармана, поднял над головой:

— Прошу!.. А я сейчас хочу задавать. Нет, ты скажи, почему в кооперацию с задней двери пускают? У меня три пая! Почему на меня гирей замахиваются?

— Говорю же — Али Хусаиныч ответит! — попытался объяснить Окулов.

— Ну и пусть ответит!

— Ответим! — вмешался Гафаров. — Не намахивался гирям. Выдумки!

— Прошу дальше! — возвысил голос Тулупов. — Если выдумки, надо отревизовать. Устроить глубокую ревизию!

Он оглянулся на людей, стоявших у ограды. И сейчас же, словно по уговору, за спиной Тулупова дружно закричали:

— Ревизию! Завтра же!

Как ни взывал к порядку Успенцев, собрание добрых полчаса шумело о кооперативе и постановило: назначить Гафарову строгую ревизию. И только после этого Окулов получил возможность говорить:

— …Что касаемо вопросов взимопомощи…

— Ага, дошел! — еще злее заголосили у ограды.

Председатель поперхнулся, но продолжал:

— Тут нами собрано двести пудов ржи с обчественной запашки…

— Которые по себе разделили, — добавил рыбак.

Хрящ поддержал:

— Верно!

Пастух привстал из-за стола:

— Подожди! Особо высказываться будем.

— Золотой, невтерпеж молчать! — крикнул Хрящ и хватил шапчонкой об снег. — Чего молчать — раз пришло время рожать!

— Где хлеб?! — закричали от ограды.

— Пропили! — словно под ножом взвизгнула тетка Павлина.

На ступеньки поднялся Тараканов. Он помахал толстым брезентовым портфелем. Сход замолчал.

— Граждане, — обратился Игнатий. — Несознательные кричат, а сознательные комсомольцы и партийный человек Семен Садофыч Гасилин таковых не унимают. Я вас спрошу: ревизия была? Была. Порядок в делах Совета она обнаружила? Обнаружила. Кто же тут кричит — «пропили»? Документики давай. Без документиков за оклеветание властей ответишь.

Он степенно сошел со ступенек.

Вслед ему дядя Хрящ сказал:

— Хорошо бы эту ревизию обревизовать.

— Продолжайте! — предложил Окулову председатель собрания.

Но Алексей махнул рукой и отошел от стола:

— Я кончил… Пусть другие продолжают…

Некоторое время на сходе стояла тишина. Успенцев неоднократно предлагал задавать вопросы. Ему отвечали: «Что надо было, спросили».

Дядя Хрящ шумно дышал, теребил из бороды волосы, жевал их, плевался. Вдруг он принялся толкать в спину Федосеича:

— Вытаскивай козыря! Хлещи по всем!

Сторож посинел и закричал:

— Прошу высказать!

Он вошел по ступенькам, приставил к столу палку, скомкал и сунул в карман шапчонку. Переступил с ноги на ногу и угрожающе покачнулся.

— Тю-тю!.. Семушка, — прочиликал он пастуху, — поддержи. Ноги не держат, на смерть, кажись, идем.

Семен привстал, ободряюще хлопнул его по плечу:

— На победу идем! До смерти и пути не видно.

Сторож приосанился и засвистал сразу помолодевшим голосом:

— Тю-тю!.. Ежели привыкли только богатых слушать, так я молчать буду. Ежели бедному дадите рот разинуть, правду скажу…

На сходе прошел легкий гул. Струхнувший Окулов сбежал по ступенькам и юркнул в толпу.