В понедельник утром беглецы позавтракали в Блэндфорде, в гостинице «Золотой фазан». Сложным, запутанным путем они двигались по графству Дорсетшир в Рингвуд, куда должен был прийти ответ от школьной учительницы Джесси. К этому времени наши путешественники провели вместе почти шестьдесят часов, и вполне понятно, что чувства мистера Хупдрайвера стали глубже и серьезнее. Поначалу Джесси представлялась воздушным видением – женственным, легким и ослепительным, витавшим в облаках и волей милостивой судьбы ниспосланной ему на радость. Как вам известно, первоначальная идея нашего героя заключалась в попытке дотянуться до спутницы, притворяясь более богатым, образованным и родовитым, чем был на самом деле. Знание женской натуры мистер Хупдрайвер черпал исключительно из общения с коллегами-продавщицами, а среди представителей этого класса (равно как среди военных и слуг) по сию пору с религиозным рвением соблюдаются традиции строгого социального разделения. Наш герой невыносимо боялся, что Джесси сочтет его развязным. Постепенно он начал понимать отличительные особенности ее характера и образа мысли. Полное отсутствие жизненного опыта сочеталось в ней с нескрываемым восхищением абстрактными идеями самого продвинутого свойства, а сила ее убежденности покоряла. Мисс Милтон решительно готовилась начать самостоятельную жизнь, и под ее влиянием мистер Хупдрайвер тоже начал склоняться к подобному намерению. Осознав смысл ее стремлений, он понял, что и сам с ранних лет думал о том же.

– Конечно, – однажды заявил он в приступе мужской гордости, – мужчина всегда свободнее женщины. И все же в колониях нет и половины тех условностей, которые существуют в английском обществе.

Пару раз он попытался проявить смелость взглядов, даже не осознавая, что в эти моменты произвел впечатление крайне ограниченного человека. Например, пренебрег многовековой традицией и не предложил зайти в церковь; более того, весьма либерально высказался о посещении воскресной службы.

– Не больше чем привычка, – высокомерно заявил наш герой. – Просто старинный обычай. Честное слово, не понимаю, какая от этого польза. – И разразился потоком шуток по поводу головных уборов священников, напоминавших колпак дымовой трубы, которые недавно прочитал в журнале «Глоб».

Однако он продемонстрировал хорошее воспитание, все воскресенье не снимая перчаток и демонстративно выбросив больше половины сигареты на подъезде к церкви, куда прихожане стекались на дневную службу. Помня о планах Джесси стать писательницей, мистер Хупдрайвер дипломатично избегал литературных тем, делая исключение лишь для комплиментов.

И все-таки по просьбе мисс Милтон в Блэндфорде они поднялись на старинную церковную галерею и таким образом приняли участие в службе. Следует заметить, что к этому времени Джесси начали терзать мучительные сомнения: стало ясно, что события развиваются вовсе не так, как она представляла. Произведения Оливии Шрейдер, Джорджа Эджертона[27] и прочих поборниц женской свободы она читала со свойственным девочкам (пусть не по возрасту, но по эмоциональной зрелости) ограниченным пониманием. Она твердо знала, что поступить правильно означает снимать отдельную квартиру, ходить в Британский музей и писать статьи в ежедневные газеты – до тех пор, пока не подвернется что-нибудь более стоящее. Если бы Бечемел – мерзкий тип! – исполнил свое обещание, а не поступил столь отвратительно, все сложилось бы хорошо, а теперь оставалось надеяться исключительно на либерально настроенную мисс Мергл, год назад выпустившую высокообразованную девушку Джесси в жизнь. На прощание учительница подарила любимой ученице томик эссе Эмерсона[28] и «Расцвет Голландской республики» Мотли[29] – книги, которые должны были помочь пережить трудности взросления, – а также пожелала ей держаться бесстрашно и честно.

Отношение Джесси к образу жизни мачехи в тот момент было уже негативным. В мире не существует более серьезных и мрачных особ, чем умные девушки, чьи успехи в постижении знаний замедлили развитие женского кокетства. Несмотря на прогрессивный дух романа Томаса Плантагенета, направленного против института брака, Джесси быстро поняла, что стоит за маленькими хитростями этой очаровательной женщины, а ее притворство перед многочисленными поклонниками форм вызывало нестерпимое раздражение. Поэтому возвращение к нелепой, далекой от реальности жизни, означавшее безусловную капитуляцию перед консервативными условностями, казалось невозможным. И все же что еще оставалось делать? Теперь вы должны понять, отчего мисс Милтон то впадала в мрачную задумчивость (в эти минуты мистер Хупдрайвер хранил почтительное молчание и проявлял особую заботу), то красноречиво осуждала существующие порядки. Мистер Хупдрайвер выяснил, что его спутница разделяет взгляды социалистов, и туманно намекнул, что он пошел еще дальше, имея в виду едва ли не ужасы анархизма. Если бы наш герой хоть немного представлял, где именно находится Зимний дворец, и точно знал, что тот разрушен, то наверняка признался бы, что это дело его рук. Он с готовностью соглашался с тем, что положение женщин ужасающее, однако удержался и не сказал, что девушке-продавщице не стоит просить коллегу-мужчину снять с верхней полки коробку в тот самый момент, когда коллега-мужчина занят с покупательницей. Несомненно, только сосредоточенность на собственных проблемах помешала Джесси разоблачить фантазии мистера Хупдрайвера уже в субботу или в воскресенье.

В воскресенье ночью мистеру Хупдрайверу почему-то не спалось, что случалось с ним исключительно редко. Внезапно пришло осознание, что он презренный лжец. В понедельник, на рассвете, он все еще с мучительным стыдом перебирал в уме свои фантазии, а когда попытался отвлечься от неприятных воспоминаний, перед ним встали финансовые проблемы. Часы пробили два часа, потом три. Удивительно, насколько несчастными чувствуют себя некоторые люди, причем в тот момент, когда должны наслаждаться блаженством.

– Доброе утро, мэм, – приветствовал мистер Хупдрайвер Джесси, когда та спустилась к завтраку, улыбнулся, поклонился, потер руки, выдвинул для нее стул и снова потер руки.

Мисс Милтон внезапно остановилась – явно озадаченная.

– Где я видела это прежде? – спросила она недоуменно.

– Что, стул?

– Нет. Такое поведение.

Она подошла и, с любопытством глядя ему в лицо, подала руку для пожатия.

– И откуда это обращение – мэм?

– Привычка, – виновато оправдался мистер Хупдрайвер. – Дурная привычка. Но отнесите это на счет нашей колониальной неотесанности. Видите ли, там, в Африке, леди встречаются так редко, что их всех мы называем «мэм».

– Да, у вас, братец Крис, довольно оригинальные привычки, – пожала плечами Джесси. – Прежде чем продать акции алмазных копей, явиться, как вы говорите, в общество и баллотироваться в парламент – до чего же удобно быть мужчиной! – необходимо от них избавиться. В том числе и от привычки кланяться, потирать руки и смотреть так, словно вы чего-то ждете.

– Да, и это тоже привычка.

– Понимаю. Но не думаю, что хорошая. Я не обижаю вас, говоря об этом?

– Ничуть. Напротив, я благодарен за прямоту.

– Дело в том, что я весьма наблюдательна. Не знаю, считать это благословением или несчастьем, – призналась Джесси, обратив взгляд на стол.

Мистер Хупдрайвер потянулся к усам, однако подумал, что и это может показаться дурной привычкой, и спрятал руку в карман. Он чувствовал себя, выражаясь его собственными словами, чертовски неловко. Джесси тем временем обратила внимание на оторвавшуюся обивку кресла и, возможно, чтобы доказать свою наблюдательность, попросила у мистера Хупдрайвера булавку. Его рука инстинктивно потянулась к отвороту на куртке, где были приколоты две найденные булавки.