Киран ненавидит магиков?! Какая чушь! Ноэль вспомнила, насколько тот всегда был благорасположен… И тут же — собственное малоприличное желание пооткровенничать насчет Аарона именно с этим человеком. Самокопательство было одним из самых любимых занятий, но все равно объяснить себе это, а главное, реакцию самого Кирана на сказанное, оказалось затруднительно. Ноэль попыталась, вновь с некоторым смущением вспоминая недавний разговор, и не преуспела. Зато в голове вновь закружились картины, увиденные вчера, в кузне: огонь в горне и его отсветы на мышцах широкой спины, физическая мощь и внезапная неуверенность в себе, так хорошо понятная, а потому близкая.

Новые образы, ставшие более яркими благодаря эмоциям, которыми удалось напитаться во время гонки, зудели на кончиках пальцев, бурлили и возбуждали, наполняя силами, рвались прочь из рисовавшего их сознания. Так что Ноэль, едва оказавшись в мастерской, выпустила внутрь просторного помещения все скопившееся. Вокруг нее разом задвигались, сменяя друг друга, картины, сотканные из переживаний и того, что довелось увидеть в последние дни: победа Летиции, нагота Аарона, свет в конце тоннеля, до которого почти удалось дотянуться в лаборатории у Софии. И все же самыми яркими, выбивающимися из общей палитры видениями по-прежнему были кузня Кирана и он сам, стоящий у наковальни.

Выбор казался очевидным. Так что Ноэль при помощи ключ-камня запустила паровой котел, давая тепло в остывшую за ночь мастерскую, а после уселась в кресло и, погасив остальные видения, потянула к себе переливающееся огнем и жаром изображение кузни, начиная прорисовывать игру тени и света на проклепанных стенах ангара и на плечах Кирана, капли пота на его лбу и яркие брызги искр, которые раз за разом порождал, ударяясь о металл, молот.

Печать Департамента магического контроля мешала, будто царапала что-то внутри, не позволяя почувствовать себя по-настоящему свободной, творить без оглядки, но Ноэль к этому уже привыкла и научилась справляться.

Художественные критики всегда говорили о первоклассной технике и тонком мастерстве в проработке деталей живых картин, которыми владела знаменитая Монфер-л’Ари. Но сама она точно знала, что куда важнее другое. Из простой поделки во что-то действительно стоящее любая картина могла превратиться только после того, как художник напитывал ее собой — своими эмоциями, своими ощущениями. И именно от их искренности и силы зависело, станет ли новое произведение шедевром или пополнит собой ряды середнячка.

Что ж, следовало признать, что в случае с изображением кузни Кирана недостатка эмоций у его создательницы точно не было. Острое сексуальное желание, которое так ярко и неожиданно прорвалось, когда Ноэль увидела мощь кузнеца и красоту его работы, окрасило все в еще более яркие цвета. Зарядило живую картину, которая теперь даже не оформилась, а как-то вроде бы зарядилась достаточно, чтобы ее можно было поместить в свободный художественный куб. Так, будто она была ключ-камнем, а куб — предназначенным для него контакт-гнездом. Тут можно было бы пофилософствовать на тему, что же этот самый ключ-камень мог запустить в душе самой Ноэль и к какой скважине в ней он подошел бы идеально, с чем нашел бы контакт, но вдруг оказалось, что заниматься такого рода размышлизмами некогда. Просто потому, что только теперь, освободившись от захлестнувших фантазий, Ноэль с некоторым изумлением осознала, что в мастерской она уже не одна.

Аарон, судя по всему, на этот раз прибывший к мастерской на своем дирижабле, а не на шумном паромобиле, вошел незамеченным и теперь стоял, привалившись плечом к стене у входа и скрестив руки на груди. На губах у него гуляла тонкая, бесконечно сексуальная улыбка, да и взгляд был таким, что Ноэль, и без того изрядно возбужденная актом творчества, только вздохнула, не зная, что и сказать.

— Это было… жарко, — сообщил ей Аарон и, оттолкнувшись от стены, подошел ближе. — Я вижу, силы к вам уже вернулись, моя дорогая?

— Я только что с гонки. Эмоции толпы, охваченной азартом, меня всегда подпитывают, — начала смущенно оправдываться Ноэль.

— А если своими эмоциями с вами поделится кто-то один? Кто-то, кто горит чувствами и желаниями так же ярко, как пламя в созданном вами горне…

Аарон остановился практически вплотную. И так, что Ноэль теперь отчетливо видела его ширинку, с трудом сдерживавшую возникшее под ней возбуждение.

— Меня постигла стойкая уверенность, что, если вас не подтолкнуть, не применить по отношению к вам немного силы, не начать настаивать на своем, вы так ни на что и не решитесь. А ведь вы, я уверен, мечтаете о телесном удовлетворении. И хотите меня так же сильно, как я вас. Ведь хотите?

— Я…

— У вас сухо во рту и горячо между ног. А соски затвердели набухли так, что это причиняет неудобство. Когда у вас был сексуальный контакт? Когда вы в последний раз лежали под мужчиной, отдаваясь ему, покоряясь его силе? Я уже знаю, что ваш рот девственен, но могу лишь догадываться об остальном. Скажите же, Ноэль! Не томите! Вы хотите лечь со мной? Хотите доставить удовольствие мне и себе?

И Ноэль сказала «да», потому что ни о чем другом, кроме как о совершенстве и силе члена, который так и маячил у нее перед носом, все еще скрытый одеждой, думать уже не могла. И Аарон ее невысказанные желания удовлетворил целиком и полностью: уже через минуту он выпустил свое естество на свободу, поражая воображение Ноэль красотой восставшей плоти.

На вкус член оказался чуть солоноватым. Но все же основные впечатления дали нежность обтягивавшей его кожи и тяжесть бархатистых, практически лишенных волос яичек. Ноэль гладила Аарона губами, касалась кончиком языка, знакомилась неторопливо и робко… И каждый раз внутренне вспыхивала, наливалась страстью, когда поднимала глаза вверх и ловила на себе жадный, напряженный взгляд мужчины, который вот-вот должен был стать ее любовником!

Терпение Аарона, поначалу сдерживавшегося, давая время освоиться, иссякло довольно быстро. Уже через несколько минут он положил руку Ноэль на затылок и задвигал бедрами, погружая себя в раскрытый навстречу его удовольствию рот.

— Я кончу тебе на язык. Нет, в самое горло, чтобы ты точно проглотила. И сделаю это потому, что мое желание слишком велико, а значит, овладевать тобой сейчас будет ошибкой. Я же не хочу, чтобы ты запомнила меня неумелым торопыгой и скорострелом, неспособным доставить полное удовольствие. Так что сначала я лишу невинности твой рот, Ноэль. А уже после мы без лишней спешки займемся твоей вагиной. Как же я тебя хочу! Сжать, подмять, погрузиться на всю длину. И чтобы ты стонала и подмахивала…

Ноэль, у которой шумело в голове так, что слова Аарона она уже почти не разбирала, почувствовала, что вкус теперь стал другим — член, скользивший у нее по языку, иногда неприятно и в то же время чрезвычайно волнующе погружаясь чуть ли в самое горло, как видно, теперь сочился смазкой, готовясь выплеснуть семя.

— Сожми губы плотнее. Так… Так хорошо. Уже почти. Почти совсем. Мне так нравится, как ты выглядишь с моим членом во рту, как смотришь на меня снизу вверх, будто просишь чего, будто умоляешь… И на ресницах дрожат слезы… Расслабь горло, чтобы я мог… Ах…

Аарон держал крепко, двигался размашисто. Слюна стала вязкой и текла из уголков рта, повисая на подбородке длинными петлями. В голове же было пусто. И только мысль о том, что перед обещанным половым контактом стоило бы все же посетить ванную комнату, всплывала время от времени, повергая во что-то краткое и обжигающе-стыдное…