В профиль Эва очаровательна.
Она не просто красива, она излучает сияние — естественное, непринужденное. На ней нет макияжа, волосы длинные и волнистые, непослушные кончики вьются от влажности. На ней самая простая одежда — старые джинсы и мужская белая рубашка навыпуск с закатанными рукавами, надетая поверх бледно-розовой майки, — но она излучает женственность и сексуальность.
Она никак не пытается привлечь внимание к своей внешности, но притягивает взгляды, как пламя — мотыльков.
Потому что красоту невозможно не заметить.
Все вокруг обращают на нее внимание. Бросают украдкой взгляды. Смотрят с вожделением. Кажется, даже некоторые женщины не прочь облизать ее с ног до головы.
Как она вообще думала, что сможет спрятаться?
Она оглядывается и ловит мой пристальный взгляд.
— Что?
— Я просто думал о том, какая ты уродина, — серьезно говорю я. — Это настоящая трагедия. Должно быть, ужасно расхаживать с таким лицом и пугать детей. Мне тебя жаль. Есть ли какой-нибудь благотворительный фонд, в который я мог бы пожертвовать от твоего имени? Общество Квазимодо? Фонд Человека-слона? Я чувствую, что должен помочь.
Эва моргает, само воплощение невинности.
— Как странно! А я как раз думала о тебе то же самое!
— Прошу прощения, но я необычайно красив. Кого угодно спроси — хоть меня.
Она снова смеется, и слушать ее смех становится одним из моих любимых занятий.
— Ты сумасшедший.
— Думаю, ты хотела сказать «сногсшибательный».
— Скорее изуродованный. Ты пугающе огромный. Страдаешь гигантизмом?
Ухмылка медленно расплывается по моему лицу.
— Только в определенных местах, милая. — Я ставлю бокал себе на пах, многозначительно смотрю на нее, а затем перевожу взгляд на звезды.
Эва долго смеется, беспомощно и безудержно. А я испытываю странное желание вскочить на ноги, ударить себя в грудь и издать безумный рев Тарзана.
Появляется официантка с нашими креветками.
— Вот, держите, ребята. — Она протягивает Эве переполненную пластиковую корзинку. Мне отдает две небольшие тарелки и бумажные салфетки, а затем снова переключает внимание на Эву. — Как тебе «Дарк-н-сторми», Тельма? Вкусно, правда?
Эва на мгновение замирает, затем выдавливает улыбку.
— Да. Очень вкусно. Спасибо, Мария.
— Отлично! Дай знать, когда созреешь для следующего коктейля! — говорит официантка и уходит.
Музыка замолкает, пока музыкальный автомат внутри меняет песню. Эва пристально смотрит на корзинку с креветками в своих руках, словно желая провалиться сквозь нее.
— Собираешься съесть все сама, или мне тоже достанется? — Я протягиваю одну из тарелок, но на самом деле предлагаю ей шанс замять этот момент. Я и так знал, что она использует другое имя, но до сих пор не могу понять, почему она назвала мне свое настоящее.
Эва поворачивается ко мне, и весь недавний смех исчезает из ее глаз. В отблесках костра, пляшущих на ее лице, видно, как сильно она побледнела.
— Эва — мое второе имя…
— Ты не обязана ничего мне объяснять, — говорю я, удерживая ее взгляд. Затем улыбаюсь. — Мое настоящее имя вообще Уилбур.
— Уилбур? Нет. Ты лжешь.
— Да, лгу. — Я театрально вздыхаю. — На самом деле Дадли. Но никому не говори — я стесняюсь.
Я забираю у нее корзинку, вытряхиваю несколько жареных креветок на тарелку и протягиваю ей вместе с парой салфеток.
— Ешь, пока горячие. Нет ничего хуже остывших убийственных креветок. Ну, разве что разогретая картошка фри, но в остальном ничего хуже нет.
Рука Эвы слегка дрожит, когда она забирает у меня тарелку. Я бросаю вторую тарелку на песок и начинаю есть прямо из корзинки пальцами, откинувшись на спинку шезлонга.
— Ммм. Вкуснятина. Думаю, больше я тебе не дам. Тебе стоит следить за фигурой. Еще пара килограммов, и тебя заберут в цирк.
После долгой паузы Эва тихо произносит: — Ты очень хороший человек.
— Хороший? — Я делаю вид, что меня сейчас стошнит. — Боже, просто вонзи мне нож в сердце, чего уж там.
Краем глаза замечаю ее неуверенную улыбку.
— Если ты имеешь в виду, мужественный, то признаю. Очаровательный, очевидно. И до умопомрачения сексуальный — это само собой.
— До умопомрачения? Ты читаешь любовные романы?
Без капли сарказма я отвечаю: — «Сумерки» — мой любимый. Эдвард такой классный, тебе не кажется?
— О да. Вся эта сверкающая белая кожа и непреодолимое желание выпить твою кровь. Как тут не влюбиться?
— И разница в возрасте его совсем не пугает, — настаиваю я, закидывая в рот еще одну креветку. — Ему типа сотня лет, а у нее еще даже нет права голосовать? Любовь побеждает все!
— Определенно. Спроси хотя бы Ромео и Джульетту.
— Возможно, будь Ромео столетним вампиром, все сложилось бы иначе.
— Да, Шекспир тут реально облажался. Жаль, что он мертв, а то мы могли бы отправить ему гневное письмо о том, какой он тупой, — замечает Эва.
Мы ухмыляемся друг другу.
— Точно, — говорю я и протягиваю ей корзинку с креветками.
— Я думала, мне пора на диету, — дразнит она.
— Ну, большие задницы сейчас в моде, так что…
Эва притворяется оскорбленной.
— После всего, что мы пережили, ты правда только что сказал, что у меня большая задница?
— Милая, твоя задница настолько огромна, что ей нужен собственный почтовый индекс. Ешь давай.
Она изо всех сил старается не рассмеяться, забирая у меня корзинку, и у меня снова возникает то самое чувство, когда хочется вскочить и ударить себя в грудь.
Ее улыбка вызывает привыкание. Я чувствую резкий, дурманящий прилив сил, будто я под кокаином.
Я почти не помню этого чувства. Лишь однажды в жизни я…
Отойди от нее. Немедленно.
Меня обдает холодом, как пощечиной. То, что я делаю — не просто глупо. Что я чувствую, сидя рядом с ней и впитывая ее сияние.
Это опасно.
Это неправильно.
— Ты в порядке?
Эва смотрит на меня, изучая выражение моего лица этими прекрасными глазами, замечая внезапное напряжение в моем теле. Это тоже опасно, потому что это значит, что она чувствует меня так же, как я ее… а нам обоим совсем не нужно, чтобы это чувство было взаимным.
— Я только что вспомнил, что опаздываю. Мне пора. — Я резко встаю, хватая свою обувь у шезлонга и вытряхивая из нее песок.
— Пора? Сейчас? Куда? — В замешательстве Эва оглядывается, а затем смотрит на меня. Я возвышаюсь над ней с ботинками в руках, готовый сбежать, как сумасшедший.
— У меня встреча. — Я пячусь назад, избегая ее пытливого взгляда. — Я оплачу счет на выходе. Увидимся.
Я разворачиваюсь и ухожу, прежде чем она успевает произнести хоть слово. Оплачиваю счет в баре и убираюсь оттуда как можно быстрее.
Пройдя два квартала, я оборачиваюсь.
Я нахожу темное место между двумя припаркованными кемперами ниже по улице от бара и жду в тени, пока не вижу, как Эвелина выходит — примерно минут через двадцать. Затем я следую за ней на расстоянии, чтобы убедиться, что она благополучно доберется до своей квартиры.
Как только Эва оказывается внутри, заперев дверь и задернув шторы, я вздыхаю свободнее. Но в груди по-прежнему остается странная тяжесть. Тяжесть, которая не проходит даже после того, как Эвелина выключает свет.
Даже когда над горизонтом начинает расползаться первая бледно-серая дымка рассвета.
Даже когда я возвращаюсь в собственную постель и смотрю в потолок, встречая начало нового дня.
— Как связь? Вы меня слышите?
— Громко и четко, — говорю я, глядя в экран ноутбука.
На меня смотрит мужчина в черном костюме за 5000 долларов, сидящий за богато украшенным столом из красного дерева. Черный шелковый галстук туго затянут на воротнике его черной классической рубашки. Несмотря на то, что он одет как гробовщик, в его лице есть что-то мальчишеское и милое. Светлые волосы и пухлые губы подчеркивают его невинность. Он похож на ангела с картины.
