— Я сейчас кое-что скажу. Но ты не обязана отвечать. И не должна мне никаких объяснений. Это не мое дело, и я больше не буду поднимать данный вопрос. Но это не дает мне покоя.

Я глубоко вдыхаю и вижу, что моя рука, сжимающая рожок с мороженым, дрожит. Когда я, наконец, перевожу взгляд на Наза, у него странное выражение лица. В нем смесь любопытства, беспокойства и чего-то, подозрительно похожего на ярость.

С тихой напряженностью он спрашивает: — Что он с тобой сделал?

Я роняю рожок на стойку.

— Черт, — выдыхаю я, и меня начинает трясти.

— Все в порядке. Я куплю тебе еще один. Я сейчас вернусь. А пока…

Я поднимаю на него глаза. Он шепчет: — Просто знай, что со мной ты в безопасности. Во всех смыслах этого слова. Хорошо?

Глаза жжет от подступающих слез. Я не могу говорить, поэтому просто киваю, кусая щеку изнутри и втягивая воздух носом, изо всех сил стараясь не разрыдаться.

Наз разворачивается без лишних слов и направляется обратно к прилавку, оставляя меня в состоянии эмоционального краха. Я упираюсь локтями в стойку, прячу закрытые глаза в ладонях и просто дышу. Сердце колотится так сильно, что становится больно.

Через несколько минут Наз возвращается с новым рожком. Он молча протягивает его мне, а затем убирает со стойки беспорядок, который я устроила. Это занимает больше времени, чем должно, потому что он дает мне возможность прийти в себя.

Наконец он садится рядом, берет свой стаканчик и начинает есть, глядя на улицу.

— Ненавижу то, что это настолько очевидно, — шепчу я, уставившись на свое новое мороженое.

— Для кого-то другого — нет.

Назир не развивает тему, но я понимаю: он хочет сказать, что видел такое раньше. Вероятно, когда был копом. Дела о домашнем насилии — обычное дело в этой профессии. Женщины в синяках, возможно, были регулярной частью его работы.

Я облизываю губы и набираюсь смелости.

— Ладно. Раз уж ты спросил, я скажу. Но не вздумай меня жалеть. Мне не нужна твоя жалость. Я выжила. Я жива. Не каждой женщине везет так, как мне.

Краем глаза я вижу, как у него сжимаются челюсти.

— Всё, — просто говорю я.

Наз поворачивает голову и пристально смотрит на меня.

— Он делал со мной всё. Вещи, которые ты и представить не можешь. Садистские вещи, ужасные вещи — всё, что ему хотелось. Потому что он мог. Потому что он был могущественным, и никто не смел его остановить, а еще потому, что у него был рычаг давления в виде моей больной матери. Он оплачивал весь уход за ней, все медицинские счета, всех врачей и лекарства, которые избавляли ее от боли. Если я не повиновалась, страдала мама. Электрошокер был одним из его любимых орудий наказания для нас обеих. Я не буду рассказывать, как он его использовал.

Мой голос срывается, и мне требуется пауза, чтобы продолжить. Когда я снова заговариваю, мой тон становится горьким: — Человек может вынести почти всё, если это ради защиты того, кого он любит. Намного больше, чем он когда-либо смог бы вынести ради самого себя.

Наз смотрит на меня с нескрываемым ужасом.

Я не могу этого вытерпеть, поэтому отвожу взгляд и ем мороженое, лавируя между кошмарными призраками, восставшими из могил из-за этого разговора.

Димитрий. Мой темный повелитель.

Я до сих пор не могу поверить, что наконец-то сбежала от него.

Я научилась предугадывать его настроение, как погоду, изучила каждый темный закоулок его души, как карту. Я стала экспертом по обходу минных полей, научилась предсказывать, какая реакция вызовет у него улыбку, а какая — пощечину.

Как и все жертвы прихотей жестоких мужчин, я получила «магистерскую степень» по умиротворению агрессора.

Я льстила, улыбалась и ненавидела себя за это до тех пор, пока ненависть к себе не стала такой сильной, что я едва могла дышать. Но ослушаться было невозможно, если я не хотела, чтобы он переломал мне кости. Сбежать тоже не представлялось возможным, хотя я предприняла несколько попыток, прежде чем он начал использовать против меня маму. Наказывая ее за мои проступки. Так что я оказалась в ловушке.

Пока мама не умерла, и мы обе не освободились из наших тюрем.

Через некоторое время Наз произносит сквозь стиснутые зубы так тихо, что я едва его слышу: — Я бы хотел убить его.

Мой смех лишен веселья.

— Ты и еще куча народу. К несчастью, тараканов, как известно, чертовски трудно вывести.

Я чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу, но не уверена, что не расплачусь, если посмотрю на него, поэтому продолжаю разглядывать улицу и всех этих счастливых людей, которые прогуливаются, не скрываясь под чужими именами.

Проходит, наверное, минут пять, прежде чем Наз заговаривает. И он снова шокирует меня своими словами.

— Моя жена умерла от рака груди.

Пораженная, я смотрю на него. Он смотрит прямо перед собой в окно, как только что делала я, наблюдая за обычными людьми.

— Одна маленькая опухоль, сказали врачи. Звучало так, будто это можно вылечить. Никто не умирает от одной маленькой опухоли. Операция, химиотерапия, облучение — на все про все уходит год жизни. Волосы отрастают снова. Наконец, можно оглянуться назад и сказать: «Смотрите, мы справились с этой ужасной ситуацией, все было не так уж плохо. Впереди у нас вся жизнь».

Наз на мгновение замокает, все также смотря на улицу.

— Но оказывается, что так говорить нельзя, потому что эта маленькая опухоль, которая казалась такой безобидной, на самом деле коварная сука. Не успеешь закончить химиотерапию, как появляется еще одна опухоль в легких. И еще одна в лимфатическом узле. И еще одна на позвоночнике, которая ломает второй поясничный позвонок и превращает его в месиво. Потом еще одна операция, еще одна лучевая терапия, и вот однажды врач произносит слово, которого ты ждал. Слово, которое все меняет. Это слово, которое рушит весь твой мир.

Наз закрывает глаза.

— Терминальная стадия, — тихо произносит он.

Я прижимаю ладонь ко рту. В комнате становится слишком тесно, слишком жарко. Мне хочется коснуться его руки, положить свою ладонь на его, но я не решаюсь.

Он сглатывает и продолжает низким голосом: — Что я помню лучше всего, так это то, как мне было страшно. Все это время мне было так чертовски страшно. Я лежал рядом с ней в темноте, слушал, как она дышит во сне, и мне было так страшно, что я не мог пошевелиться. Потому что я ничего не мог сделать. Не мог это исправить. Не мог остановить. Мне оставалось только смотреть, как человек, которого я любил больше всего на свете, страдает и увядает, пока она не стала такой же крошечной и легкой, как ребенок.

Впервые с начала рассказа его голос дрожит.

— Я умолял Бога забрать вместо нее меня, но, как видишь, я все еще здесь.

— Наз, — выдыхаю я, глаза щиплет. — Мне так, так жаль.

Он тяжело выдыхает и проводит рукой по лицу.

— Это было давно. Я женился очень молодым. Но я много думал о ней с того дня на рынке, когда ты сказала, что брак священен. Потому что я согласен с тобой. Любовь, которую мы делили с Севан, была единственной чистой и святой вещью, которую я когда-либо встречал в этой жизни.

Я смотрю на него мгновение, а затем разражаюсь слезами.

Он стонет.

— Ох, черт. Посмотри, что я наделал.

— Все хорошо. Я в порядке, — всхлипываю я, хотя очевидно, что это не так: слезы катятся по щекам, и люди начинают тревожно оглядываться на меня.

Наз тянет меня за руку. И вот я уже прижимаюсь к нему, уткнувшись лицом в его грудь, и рыдаю, забрызгивая слезами его красивую льняную рубашку, а он вздыхает и обнимает меня.

— Полагаю, это был тот случай, когда всего «слишком много и слишком рано», да? — шепчет он.

— Нет. Это было прекрасно. П-прости, что я такая размазня.

— Ты не размазня.

Я поднимаю голову и смотрю на него заплаканными глазами.

Назир улыбается мне и осторожно вытирает мою щеку большим пальцем.

— Но плачешь ты некрасиво. Ужас. Посмотри на эту перекошенное красное лицо. Тебе никогда не пробиться в кино, милая.