– Бабку пропустите, – приказал Дедуля. Я вот все понимаю. Он весь такой из себя крутой. Неужели не удосужился разведать все про мою новую семью? Это не глупость, нет. Это излишняя самоуверенность. Он никого не боится. Считает себя неприкосновенным. Конечно, столько бойцов притащил с собой.

Бойцы расступились и я увидела Леокадию Тихоновну, нарядную, как на парад с клюкой, очень странно напоминающей мне…

– От спасибочки, дедуля, – радостно рявкнула Леночка развязала завязки на рюкзаке, посмотрела на меня, подмигнула и…

– Фас, – звонко приказала моя почти дочка. Из рюкзака громко вопя вылетел птеродактиль. Точнее петух Ван Дамм, раздраконенный до состояния Джона Уика. Голося, словно синий кит монстр бросился на Артура. От неожиданности он выпустил меня и начал палить по сторонам, пытаясь спастись от разъяренного боевого петуха.

– Ложись, – крикнула я, глядя на деда, сначала растерявшегося, но быстро взявшего себя в руки. Теперь дуло пистолета было направлено на Леночку. И я понимала, что могу не успеть. Так напугалась, что не заметила паники, начавшейся в рядах бойцов деда. Только услышала серию хаотичных выстрелов.

– Ах ты мелкая… – палец старика начал движение на спусковом крючке. Ленка выхватила из складок платья какую то хреновину, мелькнула вспышка. Я ослепла и оглохла. А когда пришла в себя увидела деда, валяющегося на земле.

– Бомба хлопушка, ба, – хохотнула Ленка.

– Вечно из-за вас я хорошие вещи порчу, – хмыкнула моя свекровь, глядя на гнутый посох. – Бери внучу и в здание. Ну чего смотришь? Хорошая сноха должна слушаться маму мужа, – приказала Леокадия Тихоновна.

– А вы?

– А я сыну помогу, пока Пашкины бойцы не подтянулись. Удов то сегодня знатный будет. Точно твоему мжу дадут генерала. Зря что ли он на тебе женился? Иди… Быстро. Ленка, голову береги. Дома тебе за самовольство я ввалю, заразе такой. И за платье с тебя шкуру спущу. Усекла?

– Ба, ну…

– Я не могу. Я должна Тима увидеть. Я должна ему сказать… – зачастила я. – Не глупи. Успеешь сказать а вот если подстрелят тебя и девчонку эту неугомонную, тогда Тим сам не захочет продолжать. Слышишь? Вали.

Мы с Ленкой почти добрались до тяжелых дверей. Почти. Я успела втолкнуть малышку в здание, когда услышала за спиной голос Дароева. Обернулась. Оскалилась, увидев его всегда холеную физиономию, теперь похожую на маску какого-то злобного людоеда.

– Никому ты не достанешься, сука, – прорычал мой бывший жених, любовник моей матери, король мира, гнутая корона которого потерялась где-то в тот промежуток времени, когда я была по настоящему счастлива. Я стояла и смотрела в черный глаз, направленного на меня пистолетного дула и жалела что прожила всю свою жизнь, как будто писала черновик. Мне есть что терять. Я не скажу любимому мужу, как его люблю. Не возьму на руки наше с ним продолжение. Не рожу моего ребенка. Но зато я успела понять, что такое счастье. И если ради того, чтобы те, кого я люблю мне придется остаться на крыльце ЗАГСа навсегда… Делаю шаг вперед.

– Зоя, – любимый голос, кажется мне фантомным. Миражом он мне кажется. – Только тронь ее тварь. Я тебя голыми руками…

Тим. Мой Тим. Мой муж.

– Я так тебя люблю, – кричу я.

Каменное тело ударяется в меня, как раз в момент выстрел, который я слышу сквозь вату или туман. Боль в содранных ладонях и коленях отрезвляет. Я кубарем качусь по лестнице, скользя руками по белоснежным ступеням. Группируюсь на автомате, охраняя малыша, живушего у меня под сердцем. Кровь не моя. Хочется орать от страха и горя. Но даже это мне недоступно.

– Жива. В скорую ее. – склоняется надо мной полный лысоватый мужчина. – Павел Алексеевич, а Крылова…? – интересуется кто-то мне не видимый. А это Пашка значит. А что с Тимом? Что с Тимом? Что с Крыловым. И где все? Почему так тихо? Почему нет воздуха вокруг? И Ленка где-то плачет, я слышу. А Леокадия Тихоновна. Она стоит на коленях у лестницы и молча раскачивается из стороны в сторону. И это нестерпимо страшно. А лестница не белая больше. Она похожа на вымазанную алой краской абстрактную инсталляцию.

– Что с моим мужем? – с трудом ворочаю языком. Павел отводит глаза. – Что с Тимом? Пусти меня к нему. Пусти.

– Увозите ее. Быстро.

Я хочу подняться, но сил нет. Качаюсь на волнах своего персонального кошмара. В пустоте, где нет ничего кроме рвущей на части боли.

Эпилог

Восемь месяцев спустя

Тим Крылов

– Товарищ генерал, вам звонят из дома, – на пороге кабинета возникает моя серетарша, и вид у нее странно взволнованный. Я с трудом поднимаюсь с места. Сердце, предательски пропускает удары. Все никак не привыкну, что у меня в нем нет больше осколка. Вытащили вместе с пулей после ранения. Дрогнула рука у Дароева, миллиметра не хватило ему до убийства. Оказывается все в этой жизни возможно. А я настоящий везунчик. И везение мое началось с появлением в моей жизни самой прекрасной. Самой взбалмошной. Самой шубутной и любимой на свете женщины.

– Соединяй. В чем проблема? – говорю я ровно. Мне больше нечего бояться. Я теперь счастлив и женат, прочно и понастоящему. Кольцо на моем пальце, кажется вросло в кожу. И это прекрасно.

– Проблема в том, что ваша мама проорала в трубку только адрес, я успела записать. Проверила в интернете, это адрес клиники акушерства и гинекологии. Зоя Дмитриевна рожает, – гаркнула секретарша. Я ухватился пальцами за стол, потому что ноги стали ватными, а шитое мое лоскутное сердце, кажется в груди перевернулось несколько раз. А я то, глупый. Думал, что в этой жизни больше ничто меня не напугает. Остолоп наивный.

– Машину мне, быстро, – почти проорал я, ослепнув от яростного ужаса. Боль. Моей жене больно, а я занимаюсь какой-то ерундой, вместо того, чтобы быть с ней когда ей нужен. Как она вызхаживала меня, все время пока я лежал в госпитале, не оставляя ни на минуту. Ей было тяжело, токсикоз. И я умолял Зою поберечь себя. Но она всегда была рядом. А теперь я нужен ей, но я на работе этой гребаной.

– Вы забыли свою клюку, – уже в спину крикнула мне секретарша.

Я скоро снова стану отцом. Отцом сына от самой любимой на свете женщины. И это невероятное чувство выращивает у меня за спиной крылья. Ну какая тут уж клюка может быть?

– Крылов, а ты куда? – словно гриб-боровик вырастает передо мной Пашка. Он еще не знает, но быть ему снова крестным. Хотя…

– Соблюдай субординацию, Пал Лексеич, – нервно хмыкаю я. – Я все таки старше по званию.

– Ой, вот я так и знал, что загордишься. Я чего пришел то. Там с мигалкой тачка. На ней поедешь, быстрее получится. Ой. Не кривись, сегодня разок можно отступить от принципоы. Ты генерал, или пес начхал? И поляну жду. Шутка ли, у генерала сын рождается. Не отмажешься. Чего смотришь? Уже весь главк знает. Так что разминай свой толстый кошелек, деточка. Давай, папаша, пусть все будет хорошо.

Все будет хорошо. Все у нас теперь будет хорошо.

Дароев получил огромный срок, по совокупности статей. Почти пожизненный. Отбывает его где-то на северах. Там же, где и дед Зои дожил свои последние дни. Старик умер через три месяца после всех событий от инфаркта.

Отец Зои, Дмитрий, потерял все, что имел. И для него это страшнее любой тюрьмы или смерти. Жанна ушла от него, забрала Марину, уехала куда-то и след ее потерялся. С Зоей он не общается. Да и она не горит желанием выидеться с тем, кто ее предал ради денег.

Мать Дароева, которая от своего сына открестилась еще на суде, работает на рынке продавцом. Опустилась, превратилась в неухоженную злобную старуху.

Гоблин все таки ушел в монастырь. До сих пор вспоминает с ужасом синекожего монстра из преисподней и замаливает грехи.

Павел стал моим замом. Хотя я бы лучше продолжил работу в поле, а не сидел бы в кабинете. Но теперь я вдруг осознал, что жить нужно не фантомной жаждой мести, а для семьи, для тех кого люблю. А жизнь сама все расставит по местам.

Степаныч ходит к Дуське Кривой смотреть телевизор. По вечерам ловит по селу рептилоидов и прячется от Ван Дамма и пасущегося Шухера.