— Я знаю, — вдруг перебивает она.

И впервые за весь разговор поднимает на меня свои карие глаза. В них нет слёз — но есть выжженная усталость и что-то острое, опасное, как лезвие.

— И я не хочу это обсуждать прямо сейчас. Я всё ещё ужасно горю мыслью наорать на тебя, дать пощёчину, отсудить Машу и уехать с девочками далеко и надолго, но… — она делает короткую паузу, будто удерживает себя за горло. — Этот разговор мы отложим до момента твоей выписки. Лежачих не бью.

Я стискиваю зубы — от злости на самого себя. Потому что понимаю: теперь могу потерять не только Машу, но и Настю. И Арину — окончательно.

Без этой правды мы бы, наверное, снова могли сблизиться. У нас ведь получалось. На коротких отрезках — получалось. А потом бы я снова завоевал её сердце… если бы не разрушил всё своими же руками.

Но опять ничего не выходит.

— Только скажи… — начинает она, голос предательски дрожит. — Той суррогатной матерью была ведь не моя сестра?

От одного воспоминания о Лене меня всего корёжит. Внутри поднимается глухая, вязкая ярость, будто кто-то снова лезет грязными руками туда, где болит сильнее всего. Стискиваю кулаки до белых костяшек, до хруста суставов — так, что боль в пальцах становится почти спасением, отвлекает от того, что давит в груди.

— Я несколько раз говорил тебе, что ненавижу её всей душой, — чеканю, стараясь не взорваться. Сколько раз я пытался объясниться? Сколько раз слышал упрямое «не верю»? Я не изменял Арине. Никогда. Эта дура залезла мне в постель, пока я спал — в этом я уверен. — Это была другая женщина. Абсолютно нам незнакомая.

Её плечи медленно опускаются, и она выдыхает — тихо, почти неслышно. Как будто услышать именно это для неё было важнее всего остального.

— Арин… — начинаю я, и собственное имя её в моём голосе звучит как просьба. — Прежде чем ты решишь что-то для себя, я могу всё объяснить. Да, я был эгоистом. Эгоистом, который потерял тебя, смысл жизни и чуть не утонул. Был не в себе. Но я ни на секунду не жалею о том, что Маша появилась на свет. Лишь раскаиваюсь в том, что не рассказал тебе о ней сразу.

Арина медленно встаёт со стула. Ни слова. Ни упрёка, ни крика — только эта страшная тишина, в которой слышно, как тикают часы на стене.

— Поправляйся, — это всё, что она отвечает на мои слова.

Она делает шаг к двери, не оборачиваясь.

— Я приведу девочек вечером. Ты пока поешь. Они очень старались.

И, больше ничего не сказав, выходит из палаты, оставляя меня наедине с изъедающими мыслями.

Арина

Не отрицал, не отнекивался — подтвердил…

Догадки оказались верными.

До последнего отрицала, что Август мог пойти на подобное. Нанять суррогатную мать втайне от меня и подсадить ей наш эмбрион. Наш. Я имела право об этом знать — но он… умолчал. Скрывал все эти годы.

А сейчас как мне реагировать? Как рассказать девочкам правду? Как они воспримут? Примет ли меня Маша? Если нет… я сама с ума сойду.

У меня к ней есть материнские чувства. Они появились ещё тогда, когда мы проводили время в отеле. Тяжело было не воспринимать её как свою дочь, когда она так похожа на Настю. Я боялась привязаться к ней и что потом не смогу уехать. Уже тогда ловила себя на том, что начинаю грустить заранее — от мысли, что мы расстанемся.

Я обязательно свыкнусь с этой мыслью, полюблю её ещё сильнее, но… как мне теперь ему в глаза смотреть?

Тяжело вздыхаю и прикрываю глаза — на секунду, чтобы не распасться прямо тут, посреди коридора.

— Арин? — доносится до меня женский голос.

Поднимаю взгляд со своей обуви на Катю.

— Ты чего тут стоишь? Что-то случилось с начальником?

— Нет-нет, — быстро отлипаю от двери, понимая, что стою здесь как идиотка и просто смотрю в пол. Но от правды до сих пор не отхожу. — Август очнулся. Надо сообщить девочкам. Вечером хочу отвести их к папе — они наверняка соскучились.

Пытаюсь спрятать растерянность, но выходит плохо. Вижу подозрительный прищур Кати — внимательный, цепкий.

Мне вообще немного стыдно перед ней. Пока она сидит с тремя детьми, я «окучиваю» больничную лавочку. Уже неделю с нами тусуется, хотя спокойно могла уехать домой. Да и мы тоже могли бы, наверное, вернуться в отель, но от больницы далековато. А отсюда — пять минут пешком.

— Их к папе? — переспрашивает она.

И как только она заметила эту мелочь? Я уже сказала чисто на рефлексе.

Но за всю неделю я ведь так и не сказала ей, что Август — ещё и отец Насти. А я теперь, выходит, ещё и мама Маши.

Голова кипит. Сил нет.

— Девочки заняты? — начинаю издалека.

— Играют в салон красоты. Выдирают друг другу волосы, — фыркает Катя. — Так что у нас есть время это обсудить.

Кажется, я уже не отверчусь.

Скидываю обувь и прохожу внутрь номера, сворачиваю на кухню. Благо двери в зал закрыты — девочки меня не увидели, и мы можем тихо поговорить. Хочется выговориться… и одновременно страшно. Так же было с сестрой: я доверяла ей, открывала душу, а потом… ничего хорошего не случилось.

И снова — этот взгляд в прошлое, которое не отпускает.

Я плюхаюсь на стул, ставлю чайник, делаю чай — и сама не понимаю, как начинаю вываливать всё, как на духу. Слова лезут сами, как будто кто-то внутри давно держал ладонью рот — и наконец отпустил. Эмоции переполняют, и я не стесняюсь в выражениях, называя Августа идиотом. Шёпотом, конечно, чтобы мелкие не услышали.

— Тяжёлый случай, — это всё, что говорит Катя после моей исповеди, потирая подбородок. — Я бы чувствовала то же самое, что и ты. Он поступил… некрасиво по отношению к тебе.

Хоть кто-то меня понимает. Хотя, кажется, даже бывшая свекровь была в шоке от того, что произошло. Но мне ничего не сказала — промолчала, как всегда.

— Я не психолог, конечно, — продолжает Катя, — но попробуй поставить себя на его место и подумать, почему он так поступил. Думаю, он был в отчаянии, раз прибегнул к подобному…

— В отчаянии? Из-за чего? — спрашиваю больше себя, чем её. — Он изменил мне с моей сестрой. Так ли я была ему дорога, чтобы отчаяться после нашего развода?

Этот вопрос тоже не даёт покоя. Раз он спал с Леной, зачем ему ребёнок именно от меня? Мог ведь и с ней дальше продолжить отношения. Но после того, судя по всему, они даже не встречались. Он нанял другую суррогатную мать.

— Я не защищаю изменяющих мужчин, — говорит Катя с каким-то сочувствием. — Сама напоролась на те же грабли. Но нужны чёткие доказательства. И как бы это ни звучало, даже если твой муж изменил тебе, твоя сестра тоже не была ангелом. Она спала с мужчиной сестры, прекрасно зная, в каком вы положении. Это уже многое говорит о том, какая она тварь. Прости.

Слабо улыбаюсь.

— В измене виноваты оба, — философствует она. — Когда мне изменил мой будущий муж, папа Алёнки, я сначала не поверила. Думала, что его любовница врёт. Всё же для подобного обвинения всегда нужны весомые доказательства. Я верила в него до конца, если честно. Но тест оказался положительным. Я была уверена в нём, потому что делала его сама — у проверенного врача. После мы развелись. У тебя есть весомые доказательства его измены или ты поверила своей сучке-сестре?

Грубо, но факт. Режет слух, зато врезается прямо в больное — без анестезии.

— Не просто так поверила, — пытаюсь защититься, хотя голос предательски садится. — Я увидела их в кабинете. Двоих. Она поцеловала его… говорила, что хочет от него ребёнка.

— Он целовал её в ответ? Обнимал? Говорил ласковые слова?

Не помню. Тогда меня парализовало от шока. Мир сузился до одной точки — я и эта сцена, как удар под дых. А потом… потом всё, о чём я думала, — как бы не потерять свою малышку.

— Не знаю. Но после она прислала фотографию, где они вместе. В одной постели.

— Хм, — на этот раз барабанит пальцами по столу. — Он смотрел в камеру? Улыбался? Целовал её? Или просто спал?

— Не знаю… — пожимаю плечами.