— Ты рылась в моём ноутбуке. Узнала, кто за ней мог следить, и сама с ним связалась. Не стоило так хлопотать, Лиз.

— А что мне оставалось делать? — наконец-то её руки исчезают с моих плеч, и она судорожно хватается за свою сумку. — Смотреть, как она забирает тебя у меня?

— Забирать? Я сам решаю с кем мне быть. А ты слишком остро реагируешь на отказы.

В этот момент раздаются какие-то хлопки — слишком близко, слишком резко. Предчувствие нехорошее.

Мы оба рефлекторно оборачиваемся.

Чёрт, что за дерьмовый день: сначала бывшая, теперь ещё и этот ублюдок объявился.

Но при виде его на губах появляется невольная усмешка. Повязка, пластырь, опухшее и перекошенное лицо — он выглядит так, будто только что вылез из-под катка.

— Милые бранятся — только тешатся, — доносится его голос вместе с издевательскими аплодисментами. Взгляд, едва пробивающийся сквозь заплывшие веки и синяки, скользит по её фигуре. — Так вот какой у меня красивый информатор.

— Август, это ты его так?.. — шепчет помощница, не скрывая удивления.

— Август, Август, — подтверждает он, подходя ближе. Что за проходной двор? Почему его не остановили на шлагбауме? Ладно, Паша тут, но другой охраны нет? — Так больно было, думал, в другой мир отойду.

— Хотелось бы, — бросаю я сквозь зубы.

— Не дождёшься, — хмыкает, всё ещё чувствуя себя, как дома. Слишком он самоуверенный. Ах, да, надо не забывать, что это я могу сесть за решётку, а не он. — Ты бы поаккуратнее. Благодарен мне должен быть, что я заявление на тебя не написал.

Не написал? С чего бы такое снисхождение?

Неужели совесть проснулась, что ребёнка в бассейн скинул?

— А то бы мелкая твоя без отца осталась... А пока её папа в тюрьме, знаешь, кем их дочери вырастают, а?

Ладони сжимаются в кулаки, зудят. Опять. В прошлый раз я выбил себе все костяшки и содрал кожу. Малая жертва, но они ещё не зажили — и, видимо, не судьба им это сделать.

Чёрт, надо держать себя в руках. Но как это сделать, когда рядом этот провокатор?

— Чего припёрся? — рычу на него.

— Познакомиться с соседями, — пожимает плечами.

— С какими соседями?

— Как? Ты не знал? Я выкупил рядом землю, — радостно сообщает он, указывая на густой лес за забором. — Под заповедник. Пока не знаю, кого туда завезу. Волков, вроде, нельзя — им тут жарковато, сдохнут. Над аллигаторами подумаю, но с ними много мороки из-за пресной воды. А вот медведей... Разрешили. Хорошее у нас будет соседство. Твои гости смогут наблюдать за зоопарком прямо через забор. Главное — в первый ряд билеты не брать, есть шанс быть съеденным.

Чего?..

Мне всё это мерещится? Быть этого не может!

— Ты решил сделать заповедник рядом с отелем, где отдыхают люди? — смотрю на него, как на полоумного.

Как это вообще одобрили?!

— Да, земля это позволяет.

— Документы, — чеканю я, с трудом сдерживая злость.

Тут что, все с ума посходили?

— Знал, что ты попросишь, — ухмыляется он, протягивая мне папку, с которой всё это время стоял в обнимку. В его голосе скользит насмешка, а в глазах пляшет злорадный огонёк. — Всё заранее подготовил. Или ты думал, я недельку отдыха взял, чтобы поваляться? Не-е-е, Пятницкий, ты у меня ответишь за всё, что сделал с моим лицом. Дорогушу, так и быть, забирай себе, у вас тут экземпляры поинтереснее найдутся…

Он снова бросает взгляд на Лизу, облизываясь, будто хищник, почуявший добычу. Видно, что ей не по себе. Вся сжимается, но возвращает прежнее самообладание.

— А знаете что, — вдруг произносит она. — Вы оба заслужили, придурки.

И отвернувшись, направляется на выход. Пусть идёт, минус одна головная боль.

— С характером, — фыркает этот болван, не сводя с неё глаз.

— Сильно не радуйся, — чеканю я, с трудом сдерживая злость. — Заповедника здесь не будет.

Что за бред вообще? Никак не могу понять, как он получил на это разрешение. Да и земля здесь в собственности, и я уже договаривался о покупке. Неужели он перекупил их?

— Будет, — самодовольно отвечает он. — На днях завезу сюда первую живность. Уж извини, если от меня сбегут парочку зверей и прибегут к тебе.

— Ты решил меня не сажать, а просто поиздеваться? — в голосе моём сквозит напряжение.

— А ты как думал? Посадить тебя за решётку, добиться Арины… Скучно. А вот испортить тебе жизнь, дождаться, когда твоя бывшая жёнушка сама приползёт ко мне, чтобы я перестал мешать вам… Это куда интереснее.

Быстро отворачиваюсь, лишь бы не смотреть на это отребье. Опять сорвусь. Почему не могу держать себя в руках, когда дело касается моей семьи? Он просто упомянул Арину, мозг сам всё представил, и я пришёл в бешенство.

— Паш, помоги гостю найти выход, — бросаю через плечо, не желая больше видеть этого ублюдка.

— Хорошо, — откликается Паша, делая шаг вперёд. Но, судя по всему, так просто он не даётся.

— Я знаю, где выход, — летит дерзко. — Сам найду. До встречи, Пятницкий. Уверен, она скоро произойдёт.

Арина

— Как там? — разрезаю тишину вопросом. Не хотела тревожить Пятницкого, но женское любопытство, как всегда, взяло верх.

Я до сих пор в шоке от того, что устроил Аверинцев. Построить заповедник рядом с отелем! Как вообще могла прийти в голову такая мысль? И главное — почему эта земля вообще подходит под заповедник?

Я упрямо цепляюсь за надежду, что всё это обман и провокация и что Август, после двухдневного молчания, наконец меня обрадует.

— Есть какие-то новости?

— Тебе какие? — улыбается он, снимая очки и отодвигая в сторону раздражающие бумажки. У него есть юристы, которые изучают документы, но он всё равно не смог остаться в стороне и просто ждать. Сам, ночами, вгрызался в каждую строчку. — Хорошие или плохие?

— Плохие тоже есть, да?

— Неприятные имеются, — кивает он и вцепляется пальцами в край стола. Как ребёнок, раскачивается на задних ножках стула, задумчиво глядя на кипу бумаг. — Но хорошие тоже есть.

Я вся вытягиваюсь, будто от этого зависит, что он скажет дальше. Навострив уши, сердце начинает колотиться быстрее.

— Во-первых, заповедник будет не прямо за забором, — немного успокаивает меня. — Жаль, а то я уже думал, как бы продавать билеты на своего рода зоопарк…

— Ты шутишь, что ли? — непроизвольно бью его по плечу.

Он резко опускается на стул и, поморщившись, трёт место удара, словно я не ладонью хлопнула, а молотком приложилась.

— Больно! — наигранно возмущается.

Я поражаюсь его спокойствию. У меня внутри всё горит тревогой, а он умудряется отпускать шуточки, будто мы обсуждаем не угрозу отелю, а погоду на завтра.

— Ладно, ладно. Есть вторая новость. Земля, которую он действительно купил, непригодна для заповедника. Кому-то этот лапоть хорошо заплатил. Думаю, одна проверка всё разрушит. Только…

— Только? — я снова напрягаюсь; в груди всё сжимается, как пружина. Да что ж такое, ну почему всегда есть это «только»?

— Твой Аверинцев не глупый. Я бы его таким не назвал, — он медленно потирает подбородок, глядя куда-то сквозь стол, словно уже просчитывает, где нас могут прижать.

— Он не мой, — протестую я автоматически и тут же ловлю на себе его любопытный взгляд.

Я уже открываю рот, чтобы отбиться ещё одной фразой, как Пятницкий неожиданно поворачивается ко мне на стуле и, пока я стою рядом, обнимает меня за талию. Тянет к себе — резко, уверенно, и прижимается лбом к моим рёбрам, будто так и должно быть, будто мы сто раз так делали.

По телу пробегают мурашки — от его прикосновения, от жара, исходящего от него, от ощущения, что я в ловушке.

Что он делает?

Ответ приходит мгновенно.

Щекотка.

Пятницкий бесцеремонно щекочет меня, и меня накрывает истерический смех — тот самый, беспомощный и унизительный, когда невозможно ни нормально вдохнуть, ни собраться.

Он ведь знает, что я боюсь щекотки!

— Пятницкий! — верещу в полный голос, вырываясь из его хватки.