В голове всплывает тот самый вечер, когда Настя спряталась в ванной, закрылась изнутри и не могла выйти. Тогда я думала, что она просто играет, а оказалось — она действительно не могла выбраться… Дверь открывается свободно только с той стороны.

— Дай попробую, — мужчина хватает меня за плечи и отставляет, как ненужную статуэтку. Подходит к двери, дергает за ручку, и… Ничего.

— Хм, неисправно. Такое уже случалось?

— Было, — ворчу себе под нос, скрещивая руки на груди. Замечательно! Здесь и так едва ли наберётся пять квадратных метров — стоим, как в консервной банке, а теперь ещё и застряли! — Разочек.

— Надо менять, — говорит он спокойно, внимательно осматривая дверь.

— Что, взламывать собрался?

— А ты как выбиралась?

— Тогда Настя в первый раз застряла, я ей открывала. Надо Настю будить.

Я уже прикидываю, как бы обойти эту скалу, чтобы постучать в дверь и разбудить дочь, как вдруг мужчина разворачивается ко мне широкой грудью, полностью заслоняя проход.

— Нет, дочку будить нельзя. Детский сон важен.

— А что ты предлагаешь? — спрашиваю с раздражением, голос дрожит.

Здесь уже невозможно дышать, несмотря на вытяжку! Воздух густой, тяжелый, и паника медленно подбирается к горлу… Места мало, Август рядом, и… Я не знаю, что ещё, но становится по-настоящему страшно!

— Подождать, пока она проснётся. Или пока я решу проблему.

— Решишь, — нервно смеюсь. — Если бы ты не пошёл мне помогать, этого бы не было…

— Но ты сама сказала, что у тебя проблемы, — прищуривается.

— А ты мог не соглашаться! — выпаливаю слишком громко. Понимаю, что вина только на мне, но остановиться не могу. Клаустрофобия, откуда-то взявшаяся, не даёт собраться. Никогда раньше не страдала этим, но в одной комнате с Пятницким она только усиливается. Его запах заполняет ноздри, взгляду некуда деться, и становится всё труднее дышать.

— Арин, — Пятницкий вдруг берёт меня за плечи. Я вся сжимаюсь, втягиваюсь в себя. — Успокойся. Дыши. С каких пор ты боишься замкнутых пространств?

Я замираю, смотрю ему в глаза — пристально, не отрываясь.

Я боюсь не маленькой комнаты, Август. Я боюсь того, что ты рядом.

Боюсь, что чувства вспыхнут снова. Что мне опять захочется семьи. С тобой. И я прощу тебя, как слепая дура, только потому, что хочу, чтобы у дочери был отец.

Вот это пугает меня больше всего.

Но я не могу ответить. Будто кто-то перекрыл кислород.

И, может, лучше бы я сказала хоть что-то.

Потому что Пятницкий неожиданно наклоняется. А я стою, как истукан, когда он внезапно врывается в мой рот горячим, жадным поцелуем.

Его губы накрывают мои — горячо, жадно. Он нападает на меня, как ураган, как неукротимый тайфун, сметающий всё на своём пути. Я не могу пошевелиться, словно оцепенела. Сердце бешено колотится, дыхание сбивается, грудь сдавливает.

Я ощущаю его ладонь на своей талии, чувствую его запах, его тепло, проникающее сквозь одежду. Всё вокруг будто замирает, растворяется в этом поцелуе, и я невольно отвечаю, даю слабину.

Но это же и приводит меня в чувство, вырывает из паники, возвращает к реальности. Вот чего я боялась! Что он приблизится ко мне, поцелует — и у меня внутри всё рухнет и тут же воскреснет.

Я не успеваю ничего понять. Пытаюсь оттолкнуть Августа, но не выходит — он словно стена, не сдвинуть. Вот же шкаф тяжёлый!

Собравшись с силами, отрываюсь от него и тут же начинаю колотить по его плечам.

— Август! — восклицаю, почти выкрикиваю, совсем забыв о спящей дочке за дверью.

Имя бывшего мужа будто стопорит его. Он замирает, удивлённо смотрит на меня. Почему-то он обескуражен, хотя это я должна быть в растерянности. Но сейчас из меня вырывается волна возмущения, смешанная со страхом. Господи, только бы я смогла выбросить этот поцелуй из головы, как только за ним захлопнется дверь.

— Я просто приводил тебя в чувства, — оправдывается он.

— Я в порядке! — резко отвечаю.

— Ты смотрела в одну точку и не реагировала.

— Задумалась, — цежу сквозь зубы.

Надо отдать ему должное — он действительно вернул меня к реальности, хоть и таким способом.

— Успокойся, ладно? Ты не помнишь, как у нас раньше заканчивались все ссоры?

Я замираю на секунду, вспоминая. Как? Мы ругались, ругались, потом целовались... а потом... К щекам мгновенно приливает жар, и я снова бью его по плечу.

— А я думаю, чего это он меня целовать решил! А он, оказывается, прошлое вспомнил!

— Рефлекс сработал, — серьёзно кивает он. — Так что не истери, а то мало ли, вдруг я опять не сдержусь.

— Хороший аргумент, — выдыхаю и, наконец, немного расслабляюсь в его объятиях. Надо успокоиться. Паника до добра не доведёт. — Извини, нервы. Слишком много всего навалилось в последнее время, эти качели... Мне тяжело держать эмоции под контролем.

— Всё в порядке, — слабо улыбается он, будто хочет замять тему. Я ощущаю себя истеричкой.

— Мамуль? — слышится за дверью сонный, слабый голосок. — Ты чего кичишь?

— Солнышко! — радостно откликаюсь. — Открой дверку, пожалуйста. Мама застряла!

Настя у меня умная — объяснять ей ничего не надо. Проходит всего пару секунд — и она открывает дверь, сонно потирая кулачком глаза. Увидев широкую спину Августа, её глаза тут же превращаются в два огромных блюдца.

— Дядя... Август?

— Привет, — неловко улыбается он и, наконец, отпускает меня, будто только сейчас понял, что держит. Я тут же поправляю на себе одежду и быстро проскальзываю мимо бывшего мужа, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Дядя Август помогал мне чинить воду. Кто-то повернул кран, пока игрался, да?

— Ой, — тут же выдает моя маленькая проказница, мгновенно признавшись в своём преступлении. — Я шпать!

И быстро уносится прочь — только пятки сверкают. Опять остаёмся одни.

— Ладно, пора и мне спать, — неловко говорю, бросая взгляд на Пятницкого, намекая, что кое-кому уже давно пора в кровать.

— Есть ещё что починить? Кроме двери, — его голос звучит чуть насмешливо, но в глазах — искорки упрямства.

Выгибаю бровь в немом вопросе. Он что, ещё хочет поругаться? Нет, он хочет поругаться и... поцеловаться!

— Нет, всё в порядке. И дверь чинить не надо, справимся сами.

— Я завтра пришлю мастера. Отведи Настю в игровую комнату, чтобы она не испугалась нашего инженера.

— Ммм, хорошо, — неохотно соглашаюсь.

— Пообедаем завтра?

— Посмотрим, — отзываюсь холодно, стараясь скрыть смущение.

— Колючая ты, Аришка, — с досадой говорит Август и легонько щёлкает меня по носу. — Доброй ночи, не опаздывай.

Он уходит, оставляя после себя странное ощущение — лёгкое волнение, смешанное с облегчением.

Я стою посреди комнаты, не зная, что делать дальше. В голове — пустота, мысли путаются, как клубок ниток.

— Мама-колючка, — тихонько хихикает мой мышонок, выглядывая из-за кровати.

— Спи давай там, — бросаю ей в притворной обиде, но на душе становится чуть теплее.

И несмотря на то, что Пятницкий сегодня проштрафился, я всё равно жалею цветы, ищу для них подставку и наполняю водой. Только потом ложусь в постель, но сон так и не идет.

Спустя несколько дней.

— Арина Михайловна, Август Викторович ждёт вас на переговоры в ресторане, — вежливо сообщает Наталья, заглядывая в кабинет и по-хозяйски вышагивает к своему столу. — Он настоял, чтобы вы пришли. С дочерью.

— Как жаль, как жаль, — улыбаюсь беззлобно, проверяя телефон. Именно это сообщение пришло мне несколько минут назад от Пятницкого:

«Пошли обедать».

Три дня прошло, а он всё не сдаётся. Первый день сидел и ждал нас. На второй тоже. Ушёл раньше, видимо куда-то заторопившись. Но оплатил наш счёт заранее.

«Мы ели полчаса назад. Машу мы тоже покормили, они дальше побежали играть», — отвечаю ему, снова возвращаясь к бумагам.