Она не отвечает. Просто мчится в сторону дома для персонала, вызывая во мне невыносимую бурю. В груди всё клокочет, мысли путаются, эмоции смешиваются в один неуправляемый вихрь.

Настя на секунду оборачивается, рассеянно моргает, так ничего и не поняв. Как и мелкая у меня на руках, крепко вцепившаяся в мою шею.

— Папуль, — аккуратно шепчет она, заглядывая мне в глаза. — Тётя тебе не понравилась?

«Тётя». Это слово режет слух, словно ножом по сердцу. Но сейчас Маше не скажешь, что её мать убегает от нас, скрываясь за зданием. Не сейчас.

Я бросаю недовольный взгляд на ребёнка, пытаюсь взять себя в руки, снова переключить фокус с Арины на Машу. Только так я спасался в прошлом, после развода. Всегда думал о дочери. И это помогало.

— Почему ты убежала от Лизы?

— Я? — прикладывает ручку к груди и возмущается. — Это она ушла без меня!

И не поспоришь, чёрт возьми.

Сердце глухо стучит в груди, а в голове всё ещё звучит голос бывшей жены — тихий, неуверенный.

Кое-как отлепляю ноги от травы и медленно разворачиваюсь в сторону отеля. Кажется, ноги стали деревянными, едва передвигаются, будто налились свинцом. Стараюсь думать только о Маше — о том, что она могла потеряться, что нужно сделать Лизе строгий выговор. Но мысли упрямо возвращаются к тому, что произошло несколько минут назад. Эта сцена не выходит из головы, крутится перед глазами, не даёт покоя.

И всё же одно радует по-настоящему — всё это время она была не одна. Пока я жил в иллюзии счастья, скрывая Машу и гадая, как справляется моя жена в одиночку, оказывается, она не была одна. Но это никак не спасает положение, не облегчает вины. Мы оба врём, оба скрываем детей. Но всё, так больше нельзя. Это зашло слишком далеко.

У Арины наверняка появились вопросы, как и у меня. Я надеюсь, что сегодня мы поговорим, и она не сбежит, не уйдёт, как обычно.

Захожу в лифт, по пути набираю номер Натальи. Прошу, чтобы сегодня персонал никуда не выпускался, чтобы если Арина решит уехать, охрана её остановила. Она может — я знаю её упрямство.

Из размышлений меня вырывает тонкий голосок малышки:

— Папуль, лифт приехал. Отпустишь? Я ножками ходить умею.

Только сейчас понимаю, что всё это время держал её на руках, крепко прижимая к себе, будто боялся отпустить и потерять навсегда. Осторожно ставлю её на пол, и мы вместе заходим в комнату. Лиза тут же вскакивает с места, глаза полны тревоги:

— Всё нормально? Ничего не случилось?

— Нет, — цежу сквозь зубы, проходя мимо неё, не в силах скрыть раздражение.

— Злишься? Прости, я случайно...

— Злюсь, — выплёвываю, чувствуя, как внутри всё кипит. — Маша сегодня наказана, из номера не выходит.

— Ну, пап, — тянет она, почти свистя, с обидой в голосе.

Я не отвечаю, захожу в свою спальню и с силой хлопаю дверью. В душе включаю ледяную воду, надеясь хоть так остудить мысли, смыть напряжение, вернуть себе контроль.

Если мои догадки верны... У меня две дочки. Две...

От этой мысли внутри всё сжимается, но вместе с тем появляется странное, почти детское нетерпение — хочется скорее наступления вечера, чтобы всё прояснить.

Но Арина так и не приходит в назначенный час.

Я вваливаюсь в холл отеля на ватных ногах.

Кажется, я не спала ни минуты — усталость стягивает плечи, мысли путаются, а сердце глухо стучит где-то в груди. Всё из-за случившегося вчера.

Я не пришла. Не смогла. Хотя чего я боюсь? Все эти годы у меня была причина скрывать дочь — весомая, неоспоримая.

Мы были не нужны Пятницкому. У него была моя сестра, меня он отодвинул на задний план. Это не месть ему за измену, нет. Мы просто не мешали ему любить другую.

Я подхожу к стойке регистрации, хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. Бессонная ночь даёт о себе знать: в глазах темнеет, в голове шумит. Девочки из смены бросают на меня сочувственные взгляды, но мне всё равно — сил нет, энергии тоже.

В голове по-прежнему одни вопросы, и ни на один из них нет ответа. Я так и не нашла разумного объяснения, почему наши дочери так похожи. Ладно, у них один отец, но… Это невозможно. У моей дочери есть и мои черты. Нельзя быть полной копией своего отца.

Может, всё-таки Лена тогда не пропала, и это их ребёнок? Где-то в глубине души это объясняет схожесть девочек, но и мы с сестрой не были похожи как две капли воды. У нас разница в несколько лет и масса отличий. Но это объяснило бы, почему у Маши нет мамы. Лена родила Августу и уехала?

Возможно. Лиза никак не может быть матерью малышки — судя по недавнему разговору, она вообще не воспринимает её как женщину своего отца.

Вот опять. Даже на грани того, чтобы рухнуть на пол и потерять сознание, я снова и снова прокручиваю эти мысли. Не проще ли спросить у него? Да только видеть я его не хочу.

Стоит ему услышать правду, о которой он уже наверняка догадался, он не отпустит. Он такой мужчина: семья должна быть семьёй и жить вместе. Он бросит Лизу, принудит меня, но девочки будут расти под его крылом. Август всегда был решителен в этом. Но я к такому не готова.

— Арина Михайловна, — зовёт меня портье, выводя из оцепенения. — Звонил гость из двадцать четвёртого номера. У него проблемы с паспортом. Что нам делать?

— Какие проблемы? — спрашиваю рассеянно.

Портье пожимает плечами, явно не зная подробностей.

— Сейчас поднимусь к нему, — отвечаю слабо, бросая взгляд на часы. А ведь это только начало рабочего дня…

Решаю пройтись по лестнице, чтобы хоть немного взбодриться. Поднимаюсь на второй этаж, невнимательно ищу глазами цифру двадцать четыре. Но не успеваю её найти, как вдруг вижу надвигающуюся на меня бурю — в прямом смысле этого слова.

Пятницкий. Он явно не в духе, лицо хмурое, под глазами тени — похоже, он тоже не спал всю ночь. Его шаги — тяжёлые, решительные. Тёмные глаза цепляются за мой взгляд и не отпускают, будто в плен заключают.

— Идём, — говорит он без лишних слов, голос твёрдый, не терпящий возражений.

— Мне работать надо, — бормочу я, пытаясь пройти мимо, но он перехватывает меня за локоть. Не больно, но так решительно, что спорить бессмысленно.

— Мы поговорим. Сейчас. Раз ты не удосужилась прийти вчера.

От его голоса хочется сжаться, исчезнуть. Никогда раньше он не говорил со мной так — холодно, почти чуждо.

— Нет.

Он не слушает.

Август неожиданно подаётся в сторону, открывает дверь первого попавшегося номера. Я замираю — в груди поднимается паника. А вдруг здесь кто-то живёт? Но он не колеблется, втягивает меня за собой, и дверь с глухим стуком захлопывается за нашими спинами. В комнате тихо, слишком тихо — только наше тяжёлое дыхание нарушает тишину.

Я оглядываюсь по сторонам — признаков того, что здесь кто-то живёт, нет. Август стоит ко мне спиной, щёлкает замком. Он закрылся?..

— Август, — окликаю его в тот момент, когда он оборачивается.

— Пока не скажешь мне правду, мы отсюда не выйдем, — его глаза сверкают, кулаки сжаты до белых костяшек. — Настя от меня?

Вопрос — как выстрел. Я ждала его, но всё равно оказалась не готова. У меня нет ответа.

Я не скажу «нет», чтобы не быть лгуньей. Но и не соглашусь — не хочу связывать себя с ним.

В этот момент на экране телефона вспыхивает сообщение — плачущий стикер от Насти. Что это значит? Почему она плачет? Сегодня она осталась одна дома, в игровую комнату я её не отвела из-за Маши. Я не хочу, чтобы моя дочь привязывалась к дочери человека, который предал не меня, а нас.

— Я не выпущу тебя отсюда, пока не расскажешь мне, почему ты скрыла от меня НАШУ дочь, — как будто читая мои мысли, чеканит каждое слово, хранящееся у меня в голове.

Он всё понимает. Не глупый. В нём я и не сомневалась. Только идиот мог бы подумать, что Настя — от другого мужчины. Первая беременность за столько лет… Повторно забеременеть так быстро я бы не смогла.

— Замечательно, — говорю на надрыве, обхожу диван и плюхаюсь на него. Закидываю ногу на ногу, нервно покачиваю ею. — Будем сидеть здесь вечно.