— Да пожалуйста!

Я знаю, что он не подтвердится. Но слушать эти идиотские обвинения в свой адрес я больше не собираюсь.

И всё же… на секунду внутри меня что-то дрожит. Будто тонкая трещина проходит по уверенности. Любовь была настолько спокойной и уверенной в своих словах, что становится не по себе. Самовнушение? Или… почему Пятницкий ничего не рассказал о её матери своим родным? Почему так удобно молчал?

Чёрт возьми, как пухнет голова. Будто туда набили ваты и гвоздей одновременно.

— Завтра мы с Машей придём сюда. Если тест окажется отрицательным, а он окажется, я требую ваших извинений.

Как же надо было ненавидеть меня, чтобы долгие годы думать обо мне такое! Бросить родную дочь… Да я бы никогда в жизни.

— Да хоть тысячу, — отрезает она. — Я в своих словах уверена.

— Тогда до свидания, — цежу сквозь зубы и делаю шаг к выходу.

— Стой! — Она буквально преграждает мне путь. — Ты сказала, что была беременна. От Августа?..

Чёрт-чёрт-чёрт.

Я проболталась. Одной фразой, в пылу, в ярости — выдала то, что не собиралась. И теперь в её глазах я уже не просто «плохая женщина». Теперь я зло, которое скрывало внучку долгие годы. Совесть не мучает — я защитила Настю так, как могла. Но проблем это принесёт ещё больше. Намного больше.

— От него, — бурчу, пытаясь обойти её, но она уже цепляется за мою руку пальцами, как клещами.

— Ты скрывала от меня внучку?.. — голос у неё дрожит, но дрожь эта не от слабости. От возмущения. — И после этого ты ещё спрашиваешь, почему мы так о тебе думали?

Началось…

— Я не хочу это обсуждать, — говорю сквозь сжатые зубы.

— Где мои внучки? — она не слышит. Или не хочет слышать. — Я хочу их увидеть.

— Любовь Степановна, — произношу уже с нажимом, не выдерживая, и чувствую, как внутри поднимается новая волна — не злости даже, а глухой ярости.

Сегодня случилось слишком много всего. Я почти распрощалась с дочерью — мысленно похоронила её, умерла вместе с ней, а потом держала на руках истекающего кровью Августа. Полиция. Угрозы Артура. А теперь ещё и свекровь — с оглушающей новостью, от которой в ушах звенит.

— Прошу… давайте не сегодня, — голос выходит хриплым, будто я весь день кричала. — У меня не осталось сил.

Она всматривается в моё лицо — внимательно, придирчиво. Смотрит — обманываю я её или нет. Сомнение мелькает в её глазах, но наконец-то прорывается и что-то похожее на понимание. Тяжёлое, неохотное — но всё же.

— Завтра, — соглашается она. — Я буду здесь завтра. Надеюсь, с Машей всё в порядке?

— В порядке, — шепчу уже почти без голоса.

Хотя… может, ей и было бы легче сейчас рядом с родной бабушкой, а не с нами. Но силы всё утекают и утекают, и я с трудом дожидаюсь такси до гостиницы.

По пути отправляю Любови сообщение: завтра мы приедем в эту же больницу, и там она сможет увидеть внучек. Я проверила, здесь и тесты-ДНК делают.

Когда приезжаю в гостиницу, девочки уже спят. Я очень благодарна Кате, которая присматривает за девочками. И сразу без сил падаю на кровать, проваливаясь в сон за одно мгновение.

На следующий день, как и обещала, беру с собой девочек и бреду в больницу к Августу. Ноги будто ватные, голова тяжёлая. Первым делом забегаю к врачу — цепляюсь за любую возможность услышать хоть что-то про Августа.

Спрашиваю про новости.

— Пока без изменений, — сухо говорят мне.

Ничего нового. Состояние стабильно тяжелое.

После этого мы ищем кабинет, у которого нас уже ждёт Любовь Степановна. При виде нас она вскакивает так резко, будто пружина срабатывает, и сразу цепляется взглядом за малышек. Цепко, изучающе — будто пытается разглядеть в них не детей, а доказательство.

И снова в этом её непробиваемом взгляде — что-то странное. Неприятное. Слишком уверенное.

— Бабуля! — Маша срывается с места и летит к ней, обнимая за ноги. — Ты тут! Бабуля сейчас папу быстро поднимет на ножки своим криком!

Фраза детская, наивная, такая простая — должна была бы разрядить обстановку, вызвать улыбку. Но между мной и Любовью Степановной по-прежнему висит напряжение.

Она прекрасно видит их схожесть. И я уже догадываюсь, что она сейчас скажет.

— И после этого ты ещё утверждаешь, что не её мать? — выстреливает она, и в голосе звучит презрение, как пощёчина.

— Да, — шепчу.

И на секунду мне кажется, будто я снова сама не верю этим словам.

Но я же не сошла с ума.

Поэтому без капли сомнения завожу девочек в кабинет, хотя внутри всё сжимается. Я прекрасно знаю: бывшая свекровь пойдёт следом. Так и происходит — её шаги слышатся за спиной, тяжёлые, уверенные.

Процедура проходит под её контролем — она не отводит глаз, будто боится, что я прямо здесь дам взятку врачу.

Потом мы выходим. Я не даю ей поговорить с Настей, да и она сама не торопится — всё ещё в шоке от их сходства.

А через день, когда Август так и не просыпается, приходит результат теста.

Я открываю его уверенно, без сомнений. Потому что знаю правду. Потому что не может быть иначе.

Ищу взглядом заветную строчку.

Нахожу. Готова увидеть 0, но…

99,9 %.

Я замираю с телефоном в руках. Моргаю. Перечитываю. Ещё раз. Проверяю фамилии — наши. Даты — наши. Результат — наш.

Сердце как будто перестаёт биться, а потом вдруг срывается в бешеный галоп.

Как это… Моя?

И как это вообще возможно?

Сжимаю в руках телефон, судорожно соображаю, хватаюсь за любую зацепку, веду между ними красную ниточку.

Теоретически, Машу зачали чуть позже, чем Настю. Это я узналал за ту неделю, что мы жили у Пятницких в номере. И разница у них — всего пару месяцев. И это произошло после того, как мы с Августом развелись.

А перед разводом мы…

Меня словно током прошибает с головы до ног.

Мы готовились к суррогатному материнству. Сдавали материалы, ждали, когда моя сестра пройдёт гормональную терапию. Мы так и не завершили то, что начали, отказались от процедуры.

Сглатываю, ещё раз проходясь по электронному документу взглядом.

Или не отказались?..

Пытаюсь вспомнить тот период. Всё было в спешке, на эмоциях, с ненавистью к мужу. И кажется, тогда я совсем забыла про то, что нужно написать отказ? Надеялась, что Пятницкий сам подпишет документы на утилизацию наших готовых эмбрионов.

Он ведь сделал это, да?..

Ватные ноги совсем не держат, и я сама не замечаю, как оседаю на стул и шепчу себе под нос:

— Или не сделал?..

В третий раз, кажется, разлепляю глаза. Во рту сухо, как будто я неделю глотал песок, тело ломит целиком — от затылка до пяток. Каждое движение отдаётся тупой болью, даже вдох даётся с усилием.

Передо мной маячит медсестра. Как только она замечает, что я смотрю осмысленно, тут же ойкает, что-то быстро тараторит и выбегает из палаты.

Я моргаю, пытаюсь собрать картинку в единое целое. Потолок белый. Запах лекарств. Тихое шипение аппаратов где-то рядом.

А через несколько минут появляется врач. Он тоже что-то говорит — слова летят мимо, я цепляюсь за них, но мозг будто в тумане, вязком, тяжёлом.

Живой, что ли?

Шевелю пальцами — слушаются. Поворачиваю голову, оглядываюсь по сторонам и только тогда выдыхаю так, словно до этого всё время держал воздух в лёгких.

Пронесло…

Я в больничной палате. Спина ноет и болит, печёт. Врач скачет передо мной, светит фонариком в глаза, проверяет реакцию.

— Ну, с пробуждением, Пятницкий, — говорит он деловито, даже счастливо. Будто ждал этого целую вечность. — Выспались? Неделю целую валялись, в себя не приходили. Переполошили здесь всё.

— Неделю?.. — переспросить хочется громче, но выходит сипло.

Неделя. Немало. Но лучше, чем пару лет в коме пролежать.

Пытаюсь приподняться, но врач тут же давит ладонью мне на плечо — уверенно, без церемоний.

— Лежим, лежим. Куда собрались? Только недавно вас на спину перевернули. Лучше лишний раз не тревожить. Швы не разойдутся, но давайте без геройства.