– Лопахин не злодей, – вставил я, плавно перестраиваясь в левый ряд для обгона фуры. – Он единственный, кто предлагал реальный бизнес‑план. Разбить на участки, сдать в аренду дачникам. Вырубить сад – это больно, да. Но это спасение от банкротства. А они выбрали красивые иллюзии и потеряли всё.

– Именно! – воскликнула она, и я почувствовал, как ее энтузиазм буквально нагревает воздух в машине. – Именно так! Беспечность, прикрытая аристократизмом. Как это похоже на нас нынешних, не находите? Мы держимся за старые методики, за прописи, за чистописание, а мир вокруг требует… дачников. Клиповое мышление, тесты вместо сочинений, фрагментарность восприятия. Дети сейчас не читают, они «сканируют» текст. Им не нужен смысл, им нужен триггер.

Она говорила красиво, чеканя каждое слово. Ее речь лилась сложными конструкциями, с причастными оборотами и идеально расставленными ударениями. Это была музыка русского языка, которую сейчас редко услышишь.

– Но, согласитесь, – продолжил я, сбавляя ход перед камерой, – клиповое мышление – это не деградация, а адаптация. Информации стало слишком много. Если вчитываться в каждое сообщение, как в Толстого, мозг просто сгорит. Дети учатся фильтровать шум.

Галина Фёдоровна вздохнула, поправляя воротник пальто.

– Фильтровать шум… Красиво сказано. Но вместе с шумом они отфильтровывают и душу, молодой человек. Они теряют способность к сопереживанию, к глубокому анализу. Недавно дала десятому классу «Обломова». Спрашиваю: «В чем трагедия Ильи Ильича?» А мне мальчик с первой парты заявляет: «Да никакой трагедии, Галина Фёдоровна. У чувака просто депрессия и прокрастинация, ему к психотерапевту надо и антидепрессанты пропить, а не Штольца слушать».

Я усмехнулся.

– А ведь он прав. С медицинской точки зрения.

– Возможно, – она грустно улыбнулась. – Но литература – это не медицина. Это наука о душе. А душу таблетками не лечат.

Мы проговорили всю дорогу до Тулы. Обсуждали Булгакова, спорили о роли личности в истории на примере «Войны и мира», прошлись по Пелевину. Она оказалась удивительным собеседником – острым, эрудированным, с тем самым стержнем старой интеллигенции, который не гнется под ветрами перемен, а лишь становится тверже.

Мне нравилась эта женщина. В ней была порода. Старая гвардия, которая будет стоять у доски, пока мел не выпадет из рук.

– И что теперь? – спросил я, когда мы уже въехали в Тульскую область. – Вязание и пироги?

– Не знаю, – честно призналась она, и стальной стержень в её ауре чуть дрогнул. – Не умею я без дела. Я сорок лет преподавала литературу и русский язык. Это не работа, это образ жизни. А теперь мне говорят, что я не вписываюсь в формат. Что я динозавр.

– Динозавры вымерли, потому что не адаптировались, – мягко возразил я. – А вы не похожи на того, кто готов вымереть. Галина Фёдоровна, а вы не думали про онлайн?

Она фыркнула.

– Онлайн? Вы смеётесь? Я этот ваш «Зум» во время ковида как страшный сон вспоминаю. Чёрные квадратики вместо лиц, звук прерывается, никто ничего не слушает… Информатик наш, Петенька, мне каждый раз ссылку настраивал, я сама там как слепой котёнок. Нет уж. Это не моё. Живое слово через экран не передашь.

– Ошибаетесь, – я включил поворотник, обгоняя фуру. – Передашь. И ещё как. Вы знаете, какой сейчас голод на нормальных преподавателей? На тех, кто может объяснить, чем причастие отличается от деепричастия, и почему Раскольников не просто «убил бабку».

Я посмотрел на неё через зеркало заднего вида.

– ЕГЭ, Галина Фёдоровна. Спрос бешеный. Родители готовы платить любые деньги, чтобы их чадо набрало баллы. А в школах сейчас натаскивают на тесты, а не учат думать. Ваш, как вы говорите, «динозаврий» подход – это сейчас премиум‑сегмент. Эксклюзив.

– Репетиторство? – слово прозвучало в её устах с сомнением.

– Именно. Но не бегать по квартирам. Есть платформы. «Профи», «Фоксфорд», да куча их. Мой… друг зарабатывает там очень неплохо. Сидит дома, в тепле, пьёт чай и учит детей из Москвы, Питера, да хоть из Лондона.

– Но техника… – она растерянно поправила шарф. – Я же говорю, я на «вы» с этим.

– У вас же внуки есть? К которым едем.

– Есть. Старшему шестнадцать.

– Вот! – я улыбнулся. – Шестнадцать лет – это готовый системный администратор. Поставите ему задачу: «Внучок, настрой бабушке рабочее место». Камеру нормальную, микрофон, программу покажет, куда нажимать. Делов на час. Для него это игра, а для вас – окно в мир.

Она замолчала. Сапфировая печаль начала светлеть, разбавляясь чем‑то новым. Интересом.

– Думаете? – тихо спросила она.

– Уверен. Ваша голова, ваши знания – это товар. Не дайте ему пропасть. Спрос огромный, а предложение качественное – дефицит. Вы не старая, Галина Фёдоровна. Вы – классика. А классика всегда в цене.

Мы подъехали к новостройке на проспекте Ленина.

Я, помогая вытаскивать коробки с книгами и увидел, как к машине бежит вихрастый парень‑подросток.

– Бабуля! – он подхватил коробку.

– Родька, осторожно, там Блок! – строго крикнула она, но в голосе была теплота.

Когда я уже садился в машину, она подошла к водительскому окну.

– Спасибо вам, Геннадий. За беседу. И за… идею. Может быть, вы и правы. Попробую озадачить Родиона вечером.

– Озадачьте, – кивнул я. – И цену не занижайте. Вы – эксперт.

Она улыбнулась. Впервые за всю поездку. И эта улыбка сделала её моложе лет на десять.

Я проводил её взглядом до подъезда, развернулся и поехал в сторону Дубков. В «кошельке» прибавилось три тысячи, а в карме – ещё один плюсик. Кажется, я начинаю привыкать к роли антикризисного менеджера человеческих душ. И чёрт возьми, мне это нравилось.

Чай в чашках остывал медленно, словно само время в этом доме решило сбавить обороты и перейти на шаг. Старые ходики на стене отмеряли секунды негромким и уютным постукиванием, похожим на биение спокойного сердца.

Зинаида Павловна сидела напротив, подперев щеку сухой ладошкой. Её взгляд, обращенный в прошлое, стал мягким, с него слетела та броня настороженности, которой она встретила меня впервые на крыльце. Сейчас передо мной сидела просто бабушка, которая дорвалась до свободных ушей и возможности поговорить о любимом внуке.

– Ох, и шебутной он в детстве был, Максимка‑то, – говорила она, подливая мне заварки. Морщинки у глаз собирались в добрые лучики, а интерфейс подсвечивал её ауру мягким, янтарным светом. Цветом старого мёда, засахарившегося от времени. – Всё лето тут пропадал. Мать в городе, на двух работах разрывалась, а его – ко мне, на парное молоко. А какое там молоко… Ему бы всё бежать куда‑то, строить да колотить.

Она кивнула на лавку, на которой я сидел.

– Вон, видишь, ножка кривовата? Это он в десять лет починил. Гвоздь сотку загнал так, что насквозь вылезло, я потом молотком загибала. Дед‑то наш помер рано, мужика в доме не было. Отец ихний… – она махнула сухой ладошкой, словно отгоняя назойливую муху, и я увидел в янтарном свечении грязноватый росчерк обиды. – Сбёг, иуда, когда Максимка совсем крохой был. Испугался трудностей, оставил Ирку одну с дитём. А времена‑то какие были… Зарплату по полгода задерживали, жили на макаронах да на том, что огород даст.

Я молча сжал чашку. Пальцы Гены, грубые и широкие, казались чужеродными на тонком фарфоре. Я помнил тот гвоздь. И помнил, как гордился тем, что «починил» дедову лавку, чувствуя себя единственным мужчиной в доме.

– Помню, в девяносто восьмом совсем худо стало, – продолжала она, глядя куда‑то сквозь занавеску в цветочек. – Пенсию не несут, Ирке на заводе пайками выдают – кастрюли да полотенца. А Максимке в школу, ботинки каши просят. Собрали мы тогда яблоки, антоновку, картошки мешок накопали – и в Тулу, на рынок.

Внутри меня что‑то дрогнуло. Ледяная игла кольнула под ребрами.

Я помнил тот день до секунды. Раннее утро, промозглый туман на автостанции. Тяжесть сумок, которые резали ладони до синевы, но я не давал бабушке их нести. «Я сам, ба, я сильный».