От Барона исходило тепло.

– Как же я рад тебя видеть, – тихо сказал я.

– Опять не спал? – голос Тамары Ильиничны прозвучал мягко, с нотками материнской заботы. – Вижу же. Глаза красные, лицо серое.

– Работа, Тамара Ильинична. Заказов много.

– Работа… Всех денег не заработаешь, Гена. Себя беречь надо.

Она исчезла в глубине квартиры и вернулась через минуту с тарелкой, накрытой салфеткой.

– На вот, возьми. Блинчики. Только что напекла. Ты поешь нормально, а то, небось, опять своими бутербродами давишься.

Я взял тарелку, уже не протестуя. Она была горячей.

– Спасибо, – просипел я. Горло перехватило.

– Иди, Гена, иди, а мы с Бароном прогуляемся. Как раз до соседки дойду – она махнула рукой. – Поспи хоть часок. Барон, скажи ему!

Пес гавкнул, подтверждая приказ. В мире, где меня убили, где у меня отобрали имя и деньги, где за мной охотятся акулы бизнеса, а в голове звучит радиостанция чужих проблем, эти блинчики от чужой бабушки были чем‑то большим, чем просто еда.

На разведку я поехал днём, выбрав самое банальное прикрытие – обычный заказ в столицу.

Москва встретила привычной пробкой на Варшаварке. Я полз в потоке, пытаясь отстраниться от чужих эмоций. Моей целью был не пассажир, зевающий на заднем сиденье, а площадь трех вокзалов. Архитектурный узел, где романтика поездов разбивалась о суровую реальность бомжей, полиции и бесконечного людского потока.

Высадив клиента у универмага «Московский», я сделал круг почета.

«Шкода» медленно плыла вдоль здания Ярославского вокзала. Я не смотрел на дорогу – мои руки помнили габариты. Я смотрел на входные группы.

Раз. Камера‑сфера над центральным входом. Поворотная, хороший радиус обзора, но есть слепая зона прямо под козырьком, если прижаться к колонне.

Два, три, четыре. Стационарные «глазки» по периметру рамок металлоискателей. Эти пишут поток в лицо. Здесь придется опустить козырек кепки и, возможно, «случайно» кашлянуть в кулак, прикрывая подбородок.

Я притормозил якобы пропуская пешеходов, а сам смотрел на охрану. Двое у рамок. Скучающие, с лицами людей, которые ненавидят свою зарплату, начальство и весь этот бесконечный конвейер пассажиров. У одного расстегнут воротник, второй залипает в телефоне.

Отлично. Человеческий фактор – мой лучший союзник.

Я проехал чуть дальше. Боковой выход к платформам пригородных электричек. Там поток гуще, люди спешат на дачи и работу в область. Идеальное место чтоб раствориться.

Внутри зала, судя по памяти Гены (он как‑то встречал тут тещу), камеры висят по углам. Одна «смотрит» прямо на ряды автоматических ячеек хранения. Это проблема. Но решаемая. Если подойти сбоку, якобы изучая расписание, а потом резко нырнуть в слепую зону соседнего ряда…

В голове щелкал секундомер.

Вход – две минуты, включая досмотр (если зазвенит ключами). Проход к ячейкам – полторы минуты. Ввод кода, изъятие, проверка содержимого (секундный взгляд) – тридцать секунд. Отход к боковому выходу – две минуты. Спуск в метро «Комсомольская» – ещё пара минут.

Семь‑десять минут.

Максимум десять минут, чтобы превратить нищего таксиста в обладателя состояния, способного открыть любые двери. Или чтобы окончательно спалиться и загреметь под фанфары службы безопасности Каспаряна или ментовку.

Я проехал площадь насквозь, фиксируя пути отхода. Метро – самый надежный вариант. В подземке в час пик система распознавания лиц захлебывается от количества биометрии.

– Нормально, – пробормотал я, выруливая на Садовое. – Рабочий вариант.

Еще больше бесплатных книг на https://www.litmir.club/

На обратный путь агрегатор подкинул мне пассажира с Новослободской.

Мужчина лет сорока. Костюм дорогой, шерстяной, но сейчас он выглядел так, словно его жевала корова, а потом выплюнула за ненадобностью. Галстук‑удавка съехал набок, верхняя пуговица рубашки вырвана «с мясом», открывая беззащитную, бледную шею офисного сидельца. В руках он сжимал картонную коробку с канцелярским хламом и фикус в горшке, который уныло свесил единственный желтый лист, словно попал под сокращение.

Он рухнул на переднее сиденье, прижимая коробку к животу, как спасательный круг, и уставился в одну точку на торпеде.

Мы тронулись.

Интерфейс даже не напрягся. От пассажира фонило так, что у меня заложило уши, будто мы резко пошли на снижение. Густая, липкая и тошнотворная смесь.

СТЫД. Грязно‑бурый и удушливый, как дым от сырой листвы.

ПОДАВЛЕННЫЙ ГНЕВ. Красные искры, тлеющие под пеплом апатии.

И огромная, свинцовая ТРЕВОГА.

Он молчал минут двадцать. Я тоже. Иногда тишина – лучший сервис, который может предложить водитель, особенно когда клиенту хочется выть.

– Знаете, что самое паршивое? – вдруг произнес он. Голос был скрипучим, как несмазанная петля, и в нем звенела такая истерика, которая бывает после третьего стакана водки, только этот был трезв.

Я скосил глаза.

– Что коробка тяжелая и в метро с ней неудобно?

Он криво усмехнулся, дернув уголком рта.

– Нет. Самое паршивое – не то, что тебя вышвыривают. А то, что ты знал. Месяц знал! Видел, как шеф отводит глаза на планерках. Как мои задачи тихонько, бочком передают этому молодому, из‑за которого я в прошлом году премию потерял. Я всё видел… и ничего не делал. Сидел и ждал, как баран на бойне, пока молот опустится. Надеялся, что пронесет. Что я незаменимый.

Он сжал край коробки так, что картон жалобно хрустнул. Фикус качнулся, роняя сухой комочек земли на коврик.

– Трусость. Обычная трусость. Боялся сделать резкое движение, чтобы не спровоцировать. Идиот.

Я перестроился в правый ряд, объезжая снегоуборочную машину, которая шеркала асфальт, собирая ковшом грязный снег.

Слова пассажира царапнули меня изнутри. Знакомое чувство. Сколько я таких «ждунов» уволил в своей корпорации? Сотни. И сам я, бывало, затягивал с решением, когда нужно было резать по живому, надеясь, что гангрена рассосется сама собой. Не рассасывалась. Никогда.

Гена бы сейчас выдал что‑то народное, вроде «Всё что ни делается – к лучшему» или «Бог терпел и нам велел».

Но я – не Гена. А этот мужик сейчас нуждался не в подорожнике, а в скальпеле.

– Вы не трус, – сказал я спокойно, глядя на дорогу. – Вы просто мазохист. Вам нравилось это состояние неопределенности. Это ведь наркотик – жалеть себя заранее.

Пассажир дернулся, повернув ко мне удивленное, почти обиженное лицо. Он ждал, что таксист сейчас начнет ругать власть или начальство, а получил диагноз.

– Чего?

– Того. Знание без действия – это токсин. Оно гниет в голове и отравляет кровь. Вы месяц ели себя поедом. Устали бояться больше, чем расстроились из‑за факта увольнения. Сейчас вам легче?

Он открыл рот, хотел возмутиться, но замер. Прислушался к себе. Бурое марево стыда чуть поредело, уступая место удивлению.

– Легче, – выдохнул он. – Странно, но… да. Как будто зуб вырвали. Болит, но не ноет.

– Вот именно. Гной вышел. А теперь послушайте бесплатный совет, пока мы в пробке тянемся.

Я барабанил пальцами по рулю, чувствуя себя на своем месте – в кресле ментора, пусть и обтянутом дешевой тканью «Шкоды».

– Первое. Не смейте сегодня обновлять резюме. И завтра не смейте.

– Почему? – он нахмурился. – Надо же искать… Ипотека, школа у дочки…

– Потому что от вас сейчас за версту несет отчаянием. HR‑менеджеры – это хищники, они феромоны неудачника чувствуют через экран монитора. Если вы пойдете на собеседование с таким лицом и таким фоном – вас либо не возьмут, либо предложат зарплату в два раза ниже рынка, потому что поймут: этот согласен на всё за еду. Вы сейчас – битый товар. А битый товар продают с дисконтом. Вам оно надо?