– Конечно, помню.

– Я вчера вечером пыталась найти что‑то подобное. Включила какую‑то передачу про Амальфитанское побережье. Там действительно пахнет нагретой терракотой, Гена. Я смотрела на этот экран и думала о том, что последний раз летала в отпуск три года назад. Всё время казалось, что если я отпущу контроль хоть на секунду, система рухнет.

Я слушал ее дыхание, впитывая каждую паузу. Женщина, которая ворочала сотнями миллионов и увольняла топ‑менеджеров одним щелчком пальцев, сейчас делилась со мной своим самым сокровенным дефицитом – нехваткой обычного человеческого покоя.

– Система не рухнет, Лера, – мягко произнес я, прикрывая глаза. – А если и пошатнется, ты всегда сможешь ее пересобрать. Ты же инженер своей жизни. Но и инженеру тоже нужен воздух.

– Ты же знаешь, корпоративная машина не признает выходных, – со вздохом ответила она. – Но ради тебя я заперлась в кабинете и выключила селектор. У меня тут панорамный вид на серую Москву, абсолютно остывший эспрессо и дикое желание сбежать куда‑нибудь в тайгу. Желательно туда, где не ловит сотовая связь. Как вообще у тебя дела?

– Да баранку крутил все эти дни, изучал тонкости человеческой натуры, – я хмыкнул. – Сегодня, например, возил даму с собачкой. Собачка была в комбинезоне со стразами, а дама всю дорогу жаловалась мне на падение котировок на азиатских рынках. Я глубокомысленно кивал и советовал вкладываться в тушенку.

Лера рассмеялась уже громче, совершенно открыто и искренне. Никакого натянутого светского лоска, только живая эмоция уставшей женщины, которой дали возможность выдохнуть.

– И что дама? Прислушалась к финансовому гению?

– Обещала подумать, – я тоже улыбнулся. – А если серьезно, всё нормально. Просто обычная рутина. Ты лучше скажи, зачем пьешь холодный кофе? От него же потом остается мерзкий кислый привкус.

– Потому что я забыла про него ровно три часа назад, когда пыталась свести квартальный отчет, – в ее тоне проскользнула трогательная детская обида на саму себя. – Гена, я иногда так устаю, что хочется просто надеть растянутые треники, сесть на пол и есть мороженое прямо из ведерка. Большо‑о‑ой такой ложкой.

Сознание Макса Викторова на секунду зависло. Представить Леру в трениках и с ведром пломбира было делом нетривиальным, но от этой картинки веяло таким сумасшедшим уютом, что у меня перехватило дыхание.

– Так в чем проблема? – спросил я, понизив голос. – Отмени встречи на вечер. Купи фисташковое мороженое. Треники, я уверен, где‑то в шкафу найдутся. Мир точно не рухнет, если Валерия один вечер побудет просто Лерой.

В трубке повисла короткая пауза. Я слышал ее ровное дыхание.

– Звучит как самый гениальный бизнес‑план за весь этот год, даже не взирая на то, что он только начался, – тихо ответила она. – Знаешь, с тобой так легко разговаривать. Никаких подтекстов, никаких попыток казаться важнее, чем мы есть на самом деле. Я ловлю себя на мысли, что радуюсь тому, что дозвонилась.

– Я тоже рад тебя слышать, Лера. Искренне рад.

– Ты умеешь находить правильные слова, – она помолчала пару секунд. – А знаешь, я ведь в детстве очень любила рисовать. Акварелью. У меня даже был профессиональный мольберт, дедушка подарил. А потом школа, университет, бизнес‑планы. Акварель засохла. Я вчера зашла в магазин для художников. Просто стояла между стеллажами и вдыхала запах льняного масла и бумаги.

– Купила? – я искренне улыбнулся, представляя ее в строгом кашемировом пальто среди тюбиков с краской.

– Купила. Самую большую коробку и кисти. Привезла домой и положила на стол. Пока не открывала, страшновато почему‑то. Вдруг у меня больше не получится?

– Получится. Главное – выключи внутреннего критика. Нарисуй ту самую терракоту.

Мы проговорили ровно полчаса. Тридцать минут, нагло вырванных из суровой и холодной реальности. В этом пространстве не оставалось места ни моим проблемам с Каспаряном, ни Ивану с его слежкой, ни ее корпоративным войнам. Мы болтали о прочитанных в юности книгах, спорили о том, как правильно заваривать чай, и смеялись над абсурдностью взрослых людей, которые надувают щеки на важных совещаниях. Я чувствовал, как невидимая нить между нами наливается прочностью, сплетаясь из общих интонаций и синхронных усмешек. Когда мы наконец попрощались, пожелав друг другу хорошего вечера, я медленно опустил телефон на стол.

На следующий день я превратился в ищейку, методично прочесывающую промзоны Серпухова и его окрестностей. Мне нужен был не просто гараж, а плацдарм. Место, где «Гена‑Сервис» воскреснет в новом обличье – стерильном, честном и конкурентоспособном. «Авито» рынком аренды гаражей не порадовал, поэтому я наматывал километры по разбитому асфальту и обледенелой колее, заглядывая в самые заброшенные углы, где запах старого мазута и гнилой ветоши казался вечным.

Первый вариант на окраине, за текстильной фабрикой, отпал сразу. Бокс выглядел внушительно, но стоило мне зайти внутрь, как в нос ударил запах сырого бетона и плесени. Подъемник, старый советский монстр, стоял в углу, как скелет доисторического зверя, покрытый слоем ржавчины толщиной в палец. Аренда была заманчиво низкой, но когда хозяин – мужик с бегающими глазками и перегаром начал втирать мне про «высокий спрос», мой интерфейс выдал такую плотную лимонную рябь лжи, что во рту стало горько. К тому же, через забор виднелся сверкающий фасад филиала «Драйв‑Сервиса». Работать под носом у Дроздова, будучи еще не оперившимся птенцом, – это не смелость, это глупость, граничащая с суицидом.

Второй бокс в Большевике разочаровал еще больше. Отличный подъезд, свежие ворота, но высота потолков не позволяла поднять даже «жигули», не говоря уже о коммерческом транспорте. Я стоял посреди этого бетонного пенала, прикидывая в уме эргономику, и понимал: мой план «Диагност» требует воздуха. Клиент должен чувствовать себя в операционной, а не в тесной норе.

Я колесил по городу, постоянно проверяя зеркала. Глаза привычно фиксировали каждое подозрительное авто, каждую машину с тонировкой, которая задерживалась в моем хвосте дольше пары поворотов. Но город был чист. Иван со своими ищейками словно растворился в праздничном тумане. Паранойя Макса Викторова шептала, что это затишье перед бурей, но тело Гены Петрова лишь молча крутило баранку, наслаждаясь отсутствием лишнего внимания. Никакой слежки. Никаких «хвостов». Только я, дорога и расчет в голове.

Шестого января, когда город окончательно погрузился в предрождественскую суету, я решил, что завтра на Рождество поеду к бабушке. Мой внутренний стратег понимал: чтобы эффективно воевать, нужно иногда складывать оружие и просто дышать.

В памяти внезапно всплыла картинка из глубокого детства, когда мама была еще жива. Мы всегда ездили на Рождество к бабушке. Я помню этот специфический холод в пригородном автобусе, обледеневшие окна, через которые ничего не было видно, и предвкушение тепла. В доме у бабушки Зины пахло хвоей, мандаринами и жареным гусем. Мама, смеясь, повязывала фартук и помогала накрывать на стол, а бабуля ворчала, что мы «совсем в своем городе исхудали». В те вечера мир казался огромным, надежным и абсолютно безопасным. Это было время, когда Рождество означало не статусное мероприятие в ресторане, а мягкий свет лампы под абажуром и голос матери, читающей мне сказку.

Я заехал в небольшую кулинарию на окраине. Витрины были забиты праздничными наборами, но мой взгляд зацепился за торт с легкомысленным названием «Молочная девочка». Белоснежный крем, тонкие коржи – после моего вынужденного диетического меню он казался мне кулинарным шедевром.

– Девушка, мне вот этот, пожалуйста, – я указал на торт.

– Сколько кусочков?

Вопрос слегка поставил меня в тупик. Их тут нарезают и продают кусочками?

– Целый, если можно, – ответил я.

Продавщица, замотанная сменой, даже не улыбнулась. Я забрал коробку, чувствуя её приятный вес.