Мы распрощались. Я положил трубку и сделал ещё глоток чая.

Вечером я вышел погулять с Бароном. Тамара Ильинична с утра уходила на смену в поликлинику и возвращалась ближе к восьми, и в эти «окна» я забирал пса.

Мы обошли наш двор по привычному маршруту – мимо четвертого подъезда, через детскую площадку, к лавочке у старого тополя. Барон обнюхивал слегка подтаявшие сугробы, не отвлекаясь на всякие варежки, хотя по глазам видел, что желание было. Я расстегнул куртку, сел на лавку, подставив лицо холодному воздуху.

Барон лёг у моих ног, положил свою лобастую голову на мой ботинок и вздохнул. Глубоко, собачьим своим вздохом, в котором было всё – и усталость за день, и довольство, и теплая собачья любовь к тому, на чьем ботинке он лежит.

Интерфейс затих. Как всегда рядом с ним.

Я сидел и просто слышал двор. Где‑то на втором этаже работал телевизор – доносился приглушенный звук какой‑то рекламы. Валерьич как обычно курил в своем окне. Снег хрустел под сапогами мимо проходившей женщины с авоськой.

А в остальном было тихо.

И вот, в этой тишине, мне захотелось просто подумать.

Без плана. Без интерфейса. Без Максовой стратегии. Без Гениного выживания. Просто сидеть и позволить мыслям разобраться самим.

Несколько месяцев назад меня убили.

Мысль была сухая и без пафоса. Я констатировал её так, как в отчёте отмечают дату события. На Мальдивах, под водой, в кислородной маске, которая не подавала воздух. Редуктор, который не работал. Запасной баллон, из которого выкачали всё до молекулы. Артур Каспарян, скорбно улыбающийся на камеры. Марго рядом с ним. В какой‑то момент закралась мысль – а может, Марго была не при чем? Но я тут же отогнал её. Она была чуть ли не основной исполнительницей. А еще был Ланской, подписывающий документы дрожащей рукой человека, который знал, что делает.

Они всё рассчитали. Они не просто меня убили – они сделали это аккуратно, подстраховавшись, с последующим плачем на камеры, с пиар‑статьями про «трагическую потерю талантливого бизнесмена». Я бы, честно говоря, оценил исполнение, если бы жертвой был не я.

Барон чуть приподнял голову, посмотрел на меня и снова опустил. Ему было абсолютно плевать, кто меня там убил. Ему важнее было то, что я сижу и моя нога тёплая.

Сегодня у меня есть автосервис.

Я посмотрел на огонёк сигареты Валерьича. Потом перевёл взгляд на окно Тамары Ильиничны – там горел мягкий жёлтый свет, она, наверное уже пришла домой и снова пекла что‑нибудь.

Толян. Механик, которого в «Драйв‑Сервисе» держали за «неудобного честного» и сливали самую тяжёлую работу, платя в полтора раза меньше, чем он стоил. Теперь Толян получает больше и работает в своё удовольствие.

Оля. Вдова человека, которого сожгли заживо в моём гараже. Мать, которая вытянула себя из депрессии и теперь ведёт соцсети с такой уверенностью, словно делает это всю жизнь.

Бабушка Зина. Она жива. Она бодрится, боевая, с Маркизом, с пирогами, с соседкой Валей, с раздражающе‑навязчивой Людой. Она живёт своей жизнью в Дубках, и ни на что их не променяет.

Валерия. Я улыбнулся в темноту. Валерия на другом конце Москвы, в своём доме, где в шкафу теперь лежит ремарковская книга и в морозилке, навреное, уже снова стоит фисташковое мороженое.

А ведь я раньше ничего этого не имел.

Мысль пришла и осталась висеть.

У меня было всё – в смысле, материальное всё. Жилье с видом на Кремль из окна. Гараж с парком машин, на половине из которых я и не ездил. Сорок две пары костюмов. Часы за двенадцать миллионов. Яхта в Монако, которую я видел живьём трижды.

И ничего из этого не имело веса.

Деньги, как я теперь понимаю, были анестезией. Не источником радости – обезболивающим. Я не был ни счастлив, ни несчастен. Я был в коконе. Толстом и прозрачном, из цифр, контрактов, совещаний и статусных вещей. Этот кокон так плотно меня обволакивал, что я не слышал собственных шагов, не чувствовал прикосновений и не различал лиц окружающих – они все сливались в один обобщённый образ «те, кто что‑то от меня хочет».

Когда я умирал под водой, осознавая предательство Марго и Артура, я помню, что в голове не было ни единой мысли о том, кого мне будет жалко потерять. Только гнев. Только осознание, что меня предали и обокрали.

Потому что терять было некого.

Барон снова пошевелился. Я провёл ладонью по его голове – шерсть густая, под пальцами чувствовалась собачья тёплая жизнь.

Сейчас я чувствую всё.

Ночной мужик у подъезда, закуривающий с фильтром в зубах. Усталость официантки в кафе, где мы с Лерой пили чай. Тоска женщины в салоне моей машины, которая скучала по мужу, сидящему рядом. Радость Тёмки, когда он разворачивал подарок. Страх пацана, которого бил отчим.

И всё это проходит через меня. Душит чужими слезами. Трясёт чужим гневом. Давит чужой безнадёгой. Горло, иногда, к вечеру горит от того, сколько я за день переношу чужой боли, которую лишь иногда удается исправить, но не забыть.

Я живой.

Вот в этом вся разница. Макс Викторов в пентхаусе был функцией – функцией денег, империи, функцией собственной биографии. Он двигался по расписанию, принимал правильные решения, ел в правильных ресторанах, спал с правильными женщинами, а его, как человека, там не было.

А Гена Петров есть.

И вот он я. Сижу на лавке, рядом лабрадор, на запястье Casio, в квартире – диван с топпером и мультиварка. На карте есть деньги, на криптокошельке – остаток в сорок семь биткоинов, из которых я за год выведу в лучшем случае два. За плечами – сервис, который приносит прибыль, бабушка, которая ждёт меня на день рождения, женщина, которая засыпает с книгой Ремарка, механик, который мне верит, и собака, которой плевать на мою биографию.

Это не понижение.

Я сказал это себе вслух, тихо, шёпотом – проверяя, как звучит.

– Это не понижение.

Барон чуть приподнял ухо. Прислушался.

Как это называется… Переустановка. Как будто систему форматировали, удалили все вирусы, выгрузили лишний софт и поставили чистую ОС. Тот же я – те же рефлексы Макса, та же логика, та же способность видеть людей насквозь. Но интерфейс другой. В прямом и в переносном смысле.

И в этом интерфейсе всё видно лучше.

Мне не хочется обратно.

Мысль ударила меня неожиданно, в поддых, и я замер с ладонью на голове Барона.

Если завтра мне предложат щелчком пальцев вернуть всё обратно. Тело Макса (живое и целое, на Мальдивах, до того рокового погружения). Пентхаус. Холдинг. Яхту. Сорок две пары костюмов. Репутацию, миллиарды и статусы…

Я не уверен, что соглашусь.

Потому что там, в старой системе, меня ждёт Каспарян с его бархатистым баритоном. Марго, которая умеет изображать скорбь на камеру. Совет директоров, который голосует, сверяясь с моим выражением лица. Журналисты, которые пишут про меня статьи, не прочитав ни строчки из того, что я говорю. И пустота. Огромная, блестящая и удушающая пустота.

А здесь – Барон, который сейчас поднимет голову и посмотрит на меня, чтобы проверить, не собрался ли я домой. Бабушка, которой нужно купить подарок. Толян, которому завтра надо сказать, что я одобряю Серёжу. Оля с её постами. И Валерия. Улыбка расплылась сама собой.

Господи, какая нелепая жизнь.

И какая она моя.

– Ну что, дружище, пошли?

Барон встал, потянулся – передними лапами вперёд, задницу в небо и вильнул хвостом. Я поднялся с лавки, отряхнул снег с джинсов. Холод успел забраться под расстегнутую куртку.

Я пошёл к подъезду, Барон рядом, чуть отставая, потому что ещё раз решил проверить сугроб у тополя.

В подъезде пахло пирогом. Тамара Ильинична, значит, всё‑таки испекла. С мясом сегодня, судя по всему.

Три яйца с глухим стуком разбились о край миски. Я взбил их вилкой до появления легкой пены. На сковороде уже вовсю плавился жир с полосок бекона, наполняя кухню тем самым дурманящим ароматом, который прошибает даже самый забитый нос. Следом отправились мелко порубленные помидоры и болгарский перец. Чуть обжарив, вылил на сковородку яйца и, когда они почти были готовы, присыпал сверху потёртым сыром и щепоткой свежей зелени. Я смотрел на это шипение и невольно вспомнил Турцию – давнюю поездку, когда я, еще тот, прежний Макс, который только‑только вставал на ноги, стоял в очереди на завтрак в огромном отеле. Там повар в высоком белом колпаке делал такие омлеты на глазах у сотен туристов: быстро, ловко и с неизменной улыбкой. Тогда это казалось обычным аттракционом, а сейчас, в хрущевке, это был мой маленький личный праздник.