Парень сглотнул. Кадык дёрнулся вверх‑вниз, как поплавок на волне.

– Валерия Сергеевна, я… Мне сказали… – он покосился на дверь, за которой только что исчезли визитёры. – Их юрист звонил вчера, попросил сверить цифры, и я подумал…

– Ты подумал, – повторила Лера без всякого выражения. – Хорошо. Сколько тебе за это заплатили?

Константин опустил глаза.

– Заявление на стол Екатерине. Сегодня.

Костя открыл рот, но ничего не произнёс. Развернулся и вышел. Дверь за ним закрылась.

В кабинете стало тихо.

– Мы… тоже пойдем? – женщина произнесла это неуверенно.

– Да. Спасибо, – кивнула Валерия.

Они вышли, тихо прикрыв за собой дверь.

Мы остались одни.

Лера закрыла глаза. Я видел, как оранжевая решимость в её ауре медленно гаснет, уступая место глубокой, изнуряющей серости. Она держалась на чистом адреналине всё утро, и сейчас тело начало предъявлять счёт.

– Как? – спросила она, не открывая глаз. – Как ты узнал про залог?

Я подошёл к графину с водой и налил ей стакан. Поставил на стол. Кружок лимона медленно закрутился на поверхности.

– У него дорогие часы, но манжет на левом рукаве чуть обтрёпан с внутренней стороны. Костюм сшит на заказ, но носит он его каждый день – ткань залоснилась на локтях. Человек, который зарабатывает достаточно, покупает второй костюм. Тот, кто зарабатывает и тратит больше, чем может, – носит один, пока тот не сядет. А земля в Подмосковье – первое, что закладывают, когда нужен быстрый кредит. Остальное – арифметика.

Лера открыла глаза и посмотрела на меня. Долго. Её взгляд был таким, от которого Гена Петров отвёл бы глаза, а Макс выдержал бы без единого мускульного движения. Я выдержал.

– Секретаршу тоже проверь. Она работает не на тебя.

Лера поставила стакан на стол. Оранжевые вспышки в её ауре вернулись – ярче и чуть злее, чем были.

– Откуда…

Она смотрела на меня ещё три секунды. Потом губы дрогнули, и она рассмеялась – тихо и устало, но искренне.

– Ты невозможный человек, Петров.

Валерия медленно откинулась на спинку кресла и долго смотрела на меня, а в её интерфейсе расцветал ослепительно‑золотой цвет. Это была не просто благодарность. Это был восторг пополам с искренним и каким‑то детским изумлением.

– Кто ты такой на самом деле, Гена Петров? – тихо спросила она.

Я лишь пожал плечами, чувствуя, как в висках начинает пульсировать знакомая боль – цена за такое глубокое погружение в интерфейс.

Валерия отодвинула стакан. Встала медленно, будто проверяя, держат ли её ноги после последнего часа. Обошла стол. Я не успел понять, что она собирается делать, – и, наверное, в этом было всё дело. Не успел выставить щит, подобрать подходящую позу, выбрать правильное выражение лица. Макс внутри меня, привыкший просчитывать женщин на три хода вперёд, впервые за долгое время опоздал.

Лера подошла вплотную. От неё пахло чем‑то свежим, цитрусовым, с тёплой нотой древесины где‑то на дне – парфюм, в котором не было ни грамма той приторной атаки, к которой привыкли мои ноздри после Люды Дубки. Она подняла ладони и положила их мне на плечи – осторожно, словно проверяя, не рассыпется ли человек, стоящий напротив, от простого прикосновения.

А потом обняла. Крепко, без полумер, уткнувшись лбом мне в ключицу.

Я замер. Куртка на мне была грубой, джинсы – помятыми, от меня наверняка пахло бензином, который вчера плеснул из бака из‑за сломанного отсекателя. А она прижималась ко мне так, будто под этими тряпками стоял не Гена Петров, а кто‑то, ради кого стоило забыть про идеальную укладку и отглаженный костюм.

Через ткань куртки интерфейс выдал мне то, что словами не передаётся. Золотая волна благодарности, которая катилась снизу от живота к грудной клетке. Тонкая и пронзительно розовая жилка чего‑то очень личного, с чем я, честно говоря, не знал, что делать. И под всем этим – ровное и тёплое сапфировое свечение, похожее на глубокую воду, в которую человек наконец‑то решился опустить ноги после долгого марафона по раскалённому песку.

Она чуть отстранилась и подняла голову. Я увидел её глаза совсем близко – зелёные, с крошечными золотыми крапинками у зрачка, которых я раньше не замечал.

И поцеловала.

Не как в кино, не как те женщины, которых Макс Викторов когда‑то раскладывал по номерам отелей с видом на море. Её поцелуй был крепким, серьёзным, без спешки и без игры. Губы у Леры оказались тёплыми и чуть солёными – видимо, она не раз закусила их, пока шла вся эта разборка.

Моя рука сама легла ей на поясницу. Через пиджак я чувствовал, как у неё вздрогнули мышцы.

Лера оторвалась от меня на несколько секунд, выдохнула куда‑то мне в подбородок и тихо сказала:

– Я ведь, Гена, хотела тебя просто увидеть. – Она усмехнулась, и усмешка вышла совсем не деловая, а какая‑то девчачья и беззащитная. – Позвать на кофе. Спросить, как ты. А ты тут… профи. Настоящий, мать твою, профи. Спасибо. – Она улыбнулась.

Я не знал, что отвечать. Всё, что бы я сейчас ни сказал, прозвучало бы либо слишком легковесно, либо слишком банально. Поэтому я просто медленно кивнул и коснулся губами её виска – там, где у самого края волос кожа была совсем тонкой и пахла уже не парфюмом, а ей самой.

– Пойдём пройдёмся? – предложил я.

– Пойдём.

Москва встретила нас вечерним холодом. Воздух был сухой и колючий. Где‑то над крышами дрожали низкие огни.

Мы вышли на набережную и пошли не спеша. Одна рука Валерии была в кармане пальто, вторая – в моей. Её ладонь была чуть прохладной.

На той стороне горел Москва‑Сити. Башни стояли плотной кучкой, подсвеченные изнутри. Отражение ломалось в чёрной воде реки на тысячу мерцающих осколков. В прошлой жизни я жил в одной из этих башен. На сорок шестом этаже, с панорамным окном, из которого Кремль казался игрушечным. Сейчас я шёл по другому берегу и пытался рассмотреть свои бывшие окна снаружи. Внутри ничего не шевельнулось. Только тихое удивление – как, оказывается, красиво это смотрится, когда ты не внутри стеклянной коробки.

– О чём думаешь? – спросила Валерия, повернув ко мне голову.

– О том, что с этой стороны реки Сити красивее, чем с той.

Она хмыкнула:

– Вот уж не знала, что ты философ набережных.

– Я не философ. Я таксист, – я хмыкнул. – Мы набережные наблюдаем профессионально. По три раза за смену возим туда‑сюда пассажиров с чемоданами.

Она засмеялась.

– Чем сейчас зачитываешься? – спросил я, чтобы продлить эту лёгкость.

– Мураками, – ответила она, и в голосе мелькнуло смущение, как у человека, который признаётся в любви к чему‑то слегка попсовому. – «Хроники заводной птицы». Уже в третий раз. Каждый раз нахожу что‑то новое. А ты?

– Я… – я задумался на секунду и честно пожал плечами. – Знаешь, последнее время читать абсолютно некогда.

– А последнее что читал?

– Ремарк. В ноябре, – я вспомнил, как в бизнес классе Москва‑Мале читал «Триумфальную арку» и потом пытался обсудить стойкость духа в нечеловеческих условиях с Марго, но та лишь абсолютно непонимающе хлопала глазами.

Она посмотрела на меня с удивлением, а потом чуть прижалась плечом к моему.

Мы дошли до ступеней, спускающихся к самой воде. Где‑то в стороне проехал электробус, впереди, ниже по набережной, молодая пара фотографировалась на фоне Сити – девушка в красном пальто подпрыгивала, парень пытался поймать её в кадр и смеялся.

– Музыку любишь? – спросил я.

– Джаз, – сказала Лера без паузы. – Скандинавский. Есть такой пианист, Тор Густафсон, – он играет как будто шёпотом. Включаешь его в машине, когда стоишь в пробке на Садовом, и пробка перестаёт бесить.

– А я – старый джаз, – ответил я. – Винил. Майлз, Колтрейн, Монк. Это ещё из прошлой… в смысле, раньше слушал. Я запнулся. Чуть было не проговорился. Лера не заметила – или сделала вид, что не заметила, – и это было хорошо с её стороны.