Я мысленно выдохнул. Пять месяцев. Время есть. Значит, мой таймер тикает не так быстро, как я боялся.

В этот момент Маркиз, которому, видимо, надоело изображать статуэтку, спрыгнул с лавки. Он мягко подошел ко мне и, недолго думая, потерся боком о мою ногу. Ткнулся мордой в джинсу, заурчал, как маленький трактор, а потом нагло, по‑хозяйски, запрыгнул мне на колени. Устроился поудобнее, выпустив когти в ткань штанов, и прикрыл глаза.

Я положил руку на теплую рыжую спину.

Зинаида Павловна застыла с поднесенной ко рту чашкой. Брови ее поползли вверх, собирая морщины на лбу в гармошку.

– Ишь ты… – протянула она с искренним изумлением. – А ведь Маркиз у нас дикий, с характером. Никого к себе не подпускает, бирюк бирюком. Только ко мне шел да к Максимке. Соседка Галя на днях заходила, хотела погладить – так он ее так шуганул, аж за руку цапнул до крови. А к тебе пошел. Чудеса какие‑то.

Внутри у меня все сжалось. Опасный момент. Животные не умеют врать, и их поведение – это лакмусовая бумажка. Если она сейчас начнет копать, почему ее зверь‑недотрога ластится к левому мужику, моя легенда про «помощника» может затрещать по швам.

– Может, пахнет от меня чем, – быстро сказал я, стараясь не выдать напряжения в голосе. – У меня соседка есть, у нее кот живет. Мы с ним дружим, я его подкармливаю иногда. Запах, наверное, кошачий учуял.

Бабушка медленно кивнула, но взгляд ее изменился. «Интерфейс» тут же среагировал. Серо‑голубая стена настороженности никуда не делась, но в ней появилась брешь. Сквозь холодные тона проступил новый цвет – сложный, теплый и тревожный одновременно. Цвет старой бронзы, нагретой солнцем. Она не поверила до конца, но объяснение приняла.

Маркиз на коленях завозился, подставляя голову под ладонь. И я, забывшись, перестал контролировать движения. Рука действовала сама, ведомая мышечной памятью, которая жила глубже сознания. Пальцы скользнули за левое ухо кота, почесали именно ту точку, от которой он всегда балдел, а потом провели длинную, уверенную линию вдоль хребта, до самого основания хвоста.

Кот выгнулся дугой навстречу руке, блаженно зажмурившись.

Я поднял глаза и встретился взглядом с бабушкой.

Она смотрела не на меня. Она смотрела на мою руку. На то, как именно, с каким нажимом и в какой последовательности я глажу ее кота.

В кухне повисла тишина. Звенящая и плотная. Даже ходики на стене, казалось, притормозили свой бег.

Это длилось секунды две. Вечность.

В ее глазах мелькнуло что‑то пугающее. Озарение? Догадка? Или просто странное чувство дежавю, которое она не могла объяснить?

Потом она моргнула, отгоняя наваждение, и отвела взгляд. Сделала глоток чая, стукнув чашкой о блюдце чуть громче обычного.

– Бывает, – сказала она тихо, словно убеждая саму себя. – Животные, они чувствуют… добрых людей.

По спине, под свитером, скатилась капля холодного пота. Пронесло. Она зацепилась за жест, но разум отказался строить безумные теории. Слава богу. Потому что объяснять невозможное я был не готов.

Я аккуратно, стараясь не потревожить кота слишком резко, снял его с колен и поставил на лавку. Встал. Ноги слегка затекли.

– Мне пора, Зинаида Павловна. Дорога неблизкая, темнеет рано.

Она встрепенулась, выбралась из‑за стола.

– Да‑да, конечно. Поезжай, милок. Спасибо тебе. За продукты, за то, что проведал…

Мы вышли на крыльцо. Она куталась в пуховый платок, стоя на ветру – маленькая, сгорбленная фигурка на фоне потемневшего от времени сруба. Рядом с ней я в теле Гены казался великаном, неуклюжим и громоздким.

– Ты приезжай еще, Геннадий, – сказала она, глядя на меня снизу вверх. Голос ее дрогнул, давая трещину в броне стойкости. – Одной тут… скучновато бывает. Поговорить не с кем. А ты парень хороший, уважительный.

Меня кольнуло чувством вины, острым, как игла. Но сейчас было важно другое. Безопасность.

– Обязательно приеду, Зинаида Павловна, – пообещал я. Голос предательски сипанул, и мне пришлось прокашляться в кулак, списывая все на морозный воздух. – Недели через две выберусь. Но у меня к вам просьба будет. Личная.

Она насторожилась, снова включая тот самый рентгеновский взгляд.

– Мы с Максимом не просто работали. Друзьями были, – соврал я, глядя ей в глаза. Хотя, по сути, сейчас я был единственным другом самому себе. – Он меня поэтому и взял к себе, доверял. Из‑за всей этой канители с новостями, сами понимаете, обстановка нервная. Если кто‑то из его окружения, кроме меня, нагрянет – юристы там, или партнеры какие, – вы им не говорите, что я приезжал. Не надо им знать. Так спокойнее будет. И вам, и мне. И Максиму.

Бабушка помолчала пару секунд, разглядывая мое лицо, словно читала карту местности. Потом коротко, по‑деловому кивнула.

– Поняла тебя, Геннадий. Могила. Я в эти их игры барские не лезу, но своих не сдаю.

Я почувствовал, как интерфейс полыхнул коротким, но мощным импульсом цвета стали – она восприняла просьбу крайне серьезно. Записала на подкорку как боевую задачу.

– Спасибо. Максиму передам… – я замялся, подбирая слова. – Когда на связь выйдет, передам, чтобы не дурил. Пирогов ваших ему очень не хватает. С капустой.

Развернулся и пошел к машине, чувствуя спиной ее тяжелый, но теперь уже сообщнический взгляд.

На заборе, нахохлившись, уже сидел Маркиз. Снежинки падали на его рыжую шерсть, но он не шевелился. Его желтые глаза провожали меня немигающим взглядом сфинкса. Что он там видел? Прошлого хозяина? Чужака с правильными руками? Или просто незнакомца?

Я сел в «Шкоду», захлопнул дверь, отсекая звуки улицы.

Руки легли на руль, сжав оплетку до белизны в пальцах. Машину не заводил.

Сидел и смотрел в лобовое стекло, на заснеженную улицу пустеющей деревни.

Внутри меня бушевал шторм. Но это была не боль утраты и не радость встречи. Это было что‑то третье. Огромное, давящее и очищающее одновременно. Чувство, для которого в человеческом языке еще не придумали названия. Смесь ответственности, любви и ледяного, кристального понимания того, что теперь у меня нет права на ошибку. Ни единого.

Я нажал старт. Двигатель отозвался ровным гулом.

Разворачиваться на узкой колее пришлось в три приема. «Шкода» буксовала в сугробе, но выгребла.

Я нажал на газ. В зеркале заднего вида темный силуэт дома с одиноко светящимся окном начал уменьшаться. Он становился все меньше и меньше, пока не превратился в крошечную точку и не исчез за поворотом, скрытый стеной заснеженного ельника.

Выбравшись на трассу, я потянулся к карману куртки за визиткой. Плотный картон, слегка затертый по краям, хранил имя «Петр Сергеевич» и номер мобильного, напечатанный простым шрифтом без изысков.

Набрал. Гудки шли долгие и тягучие, словно пробивались сквозь вату.

– Алло? – голос в трубке прозвучал резко, на выдохе. Человек на том конце явно ждал звонка, гипнотизируя телефон.

– Петр Сергеевич? Это Геннадий. Такси.

– Геннадий! – трубка едва не взорвалась энтузиазмом. – Да‑да, я здесь! Я жду! Вы где?

– Выезжаю из области. Через час буду на месте. У того же крыльца?

– Отлично! Буду ждать. Обязательно дождитесь, Геннадий, я… мне нужно вам рассказать!

Он отключился, не дав мне вставить и слова. Даже через динамик фонило таким электричеством, что у меня ухо зачесалось. Похоже, наш инженер не просто сходил на собеседование, а взял штурмом Бастилию.

Обратная дорога до Тулы пролетела незаметно. Я был в том особом состоянии потока, когда машина становится продолжением тела. Мысли о бабушке улеглись, свернувшись теплым клубком где‑то в районе солнечного сплетения. Я справился. Не спалился, не напугал, оставил продукты и дал надежду. Первый раунд за мной.

Когда я свернул на Красноармейский проспект, серые сумерки уже начали пожирать город. Уличные фонари загорались неохотно, выхватывая из темноты грязный снег и унылые фасады. Тот самый офисный кубик, обшитый сайдингом, выглядел сейчас как склеп.