Тег не ответил. Ну понятно, он же не интерактивный, он просто так висит и смотрит на меня. Блокировка. Перманентные откаты. Обязательно.

Я вжался в спинку дивана и уставился в потолок. Слабость не ушла полностью, но постепенно стала более ровной, фоновой, как радио на почти минимальной громкости – слышно, что работает, но уже совершенно не давит. Ладони снова мои. Ватность из ног почти вышла.

Итак. Значит, в сейчас я не выбираю, ездить или не ездить. Мне сказали, что не ездить – нельзя. Что если я брошу людей в машине – не пасажиров, а именно тех, кому что‑то нужно, кому я зачем‑то оказываюсь нужен в нужный момент, – то способность сначала заблокируется, потом физические откаты. Перманентно. Это слово мне абсолютно не нравится. Это слово означает «навсегда».

Гена внутри меня сделал то, что он делает в совершенно безвыходных ситуациях – замолчал. Просто тихо замолчал и не стал ничего аргументировать, потому что аргументировать было абсолютно нечего.

Я же, Максим Викторов, в данный момент таксист из Серпухова, тридцать семь лет, с часами за девятьсот рублей, сидел на диване и думал – вот так, значит. Вот это поворот. Ты решил бросить таксовку, потому что арифметика, потому что дела, потому что два месяца – а тебе сказали: нет, дружок, езди. Езди и потенциально помогай незнакомым людям. Это теперь твоя должностная инструкция. Дополнительная. К шиномонтажке, к мастерской и к гречке с курицей на ужин.

Сказать, что я был абсолютно доволен – ну нет. Не был. Внутри что‑то коротко, зло дёрнулось – это Макс Викторов, бывший очень состоятельный человек, на секунду вспомнил, каково это, когда ты сам принимаешь решения и никто тебе не пишет системные уведомления с пометкой «обязательно». Это длилось секунды три. Потом постепенно прошло. В общем‑то я не могу сказать, что мне самому это не нравилось – помогать людям. Но одно дело, делать это самому, по своему желанию, и совершенно другое, когда это обязаловка.

А что, собственно поменялось? Спорить? Спорить с кем? С тегом? С собственным мозгом, который непонятно откуда это всё берёт?

Я медленно встал. Чуть качнуло при подъёме, но совсем несильно. Прошёл на кухню, открутил кран, вода была холодной, умылся, потом пил прямо так, без стакана, из ладони, что было бы абсолютной дикостью в той, прошлой жизни, а в настоящее время просто нормально, возможность прийти в себя. Постоял, тяжело держась за раковину.

Значит, таксовку не бросаем.

Значит, ищем деньги где‑то ещё, парралельно – не вместо, а вместе с поездками.

У меня есть два месяца, и часть времени нужно провести в машине. Буквально – за рулём, с приложением, принимать заказы. И попутно через считывание эмоций помогать людям.

Я вернулся в комнату, лёг поверх одеяла не раздеваясь. Ноутбук тихо мигнул экранной заставкой и незаметно погас. Тег давно пропал, будто его совершенно не было. Осталась только эта слегка ватное ощущение в руках.

Ну и ладно, Викторов. Ты особенный человек. У тебя должностная инструкция от неизвестно кого, ты обязательно должен возить людей и в то же время разбираться со своими делами. Блестящий карьерный план. Время не стоит на месте, а ты лежишь поверх одеяла и думаешь о том, что в конечном итоге всё это, возможно, даже имеет какой‑то смысл.

Десять рабочих дней оказывается могут длиться целую вечность, если каждое утро открываешь почту и очень долго ждёшь.

Нет. Стоп. Гена не ждёт. Гена работает. Гена чинит машины, ест гречку, гоняет с собакой по парку, спит, просыпается, едет в бокс. И между делом, так, практически ненавязчиво, раз тридцать за день открывает почту на ноуте и смартфоне. Ну не тридцать. Наверное, раз пятнадцать‑двадцать. Примерно. Я не считал.

В подсобке как обычно сильно пахло маслом и немного чаем, который то ли Толян, то ли Серега заварил ещё с самого утра и так и не выпил. Я сидел за ноутом, ел прямо из контейнера принесённый кус‑кус и медленно смотрел, как Толян в боксе что‑то увлеченно прогоняет по сканеру. Чай стоял рядом, ещё горячий, парил.

Телефон тихо пикнул.

Я его даже сразу не взял. Дожевал очередную ложку кус‑куса, откинулся на спинку стула и только потом всё же взял.

Уведомление: «Результаты анализов готовы. Ваш личный кабинет, Инвитро».

Сердце ударило один раз – очень сильно, прямо в рёбра, куда‑то под левую лопатку. Второй – едва‑едва, как будто само устыдилось первого. Третий – уже нормально, просто сердце, просто работает, как и положено.

Я отставил контейнер на самый край стола. Открыл ноутбук, потыкал пальцем по тачпаду – тыкнул мимо вкладки, тыкнул во второй раз, тоже мимо. Ну вот, блин. Весемьдесят лет суммарно на двух людей внутри одного черепа, а попасть по ссылке с первого раза – это для нас большая наука. Наконец попал. Открыл.

Стандратная шапка лаборатории. Логотип, штрих‑код, ФИО двумя строчками, дата.

Внизу.

«Вероятность биологического отцовства: 99,97 %».

Я смотрел на эти цифры. Потом смотрел ещё. Потом зачем‑то закрыл ноутбук – это уже какой‑то безусловный идиотский рефлекс, закрывать, когда не знаешь, что делать, – и тут же открыл обратно. На месте. Никуда не делось.

Девяносто девять и девяносто семь сотых.

В прошлой жизни я видел самые разные цифры. Котировки, прогнозы, довольно сложные показатели доходности по портфелю, вероятности различных исходов. Все они что‑то значили – в деньгах, в процентах, в долях. Это вот тоже доля. Биологическое отцовство. Дмитрий Андреевич Романов.

Я просто не знал, что именно я чувствую. Внутри было всего очень много и оно никак не складывалось в одно слово. Гена где‑то там, в глубине, то ли хотел закурить – хотя мы не курим уже четыре месяца, – то ли просто очень тихо сидел. Макс молчал, что вообще нехарактерно. В конечном итоге аналитик нашёл в этот момент редкую возможность заткнуться и ею воспользовался.

– Ген, машина готова. Расчёт?

Голос Толяна из бокса. Я не сразу ответил.

– Подожди. Дай мне пять минут. Пожалуйста.

Небольшая пауза. Он сунул голову в дверной проём, посмотрел на меня – один взгляд, довольно коротко. Увидел, наверное, что‑то по лицу, хотя я особо не показывал. Кивнул и медленно прикрыл дверь.

Я встал, накинул куртку и вышел на улицу.

Там был март, ещё по‑настоящему холодный и колкий, с этим обманчивым режущим воздухом, который в нос попадает и пощипывает. Я сел на холодную бетонную ступеньку у входа в гараж. На дорожке между боксами лежал рыхлый мартовский снег, уже не белый, а тёмный, серый какой‑то, с грязными разводами. Под ним постепенно проступала земля – кое‑где уже виднелась прошлогодняя трава. Следы от сапог у порога с рифлёным рисунком подошвы.

Я дышал. Просто дышал, и холодный воздух слегка пощипывал горло, и от этого голова думала чище, что ли. Не знаю, может, это просто самовнушение. Ладно.

Достал телефон. Открыл контакты, прокрутил до «Дмитрий Романов». Палец завис над экраном.

Ну и чего ты ждёшь, Гена?

Нажал.

Первый гудок. Только первый – Романов взял трубку так быстро, что я не успел даже толком выдохнуть. Как и в прошлый раз.

– Добрый день, Геннадий.

Голос ровный, без ничего. Ждал. Просто знал, что я позвоню.

– Добрый день, Дмитрий Андреевич. Подтвердилось.

На той стороне стало тихо. Довольно долгая тишина – не неловкая, а какая‑то совсем другая, очень плотная. Я слышал небольшой фоновый шум: чуть гудит что‑то, потом щёлкнуло – зажигалка, я это узнал сразу – и тихо. Закурил.

– Я… рад. – Пауза. – Нет. Это даже не то слово. Не «рад». Это точно не слово «рад»…

Голос у него надломился где‑то посередине. Не сорвался, не перехватил дыхание. Просто запнулся, как будто что‑то там внутри нашло на что‑то и заклинило. Он помолчал секунду, ещё одну.

– Это счастье. – Тихо, почти без интонации. – И мне стыдно, что я счастлив. Потому что тридцать семь лет ты был один.