Рулон убрали в угол второго бокса, прислонили к стене. Дима немного потоптался – ждал, наверное, что его отпустят или дадут ещё какое‑нибудь небольшое задание. Я кивнул ему на выход: всё, молодец, свободен. Толян закрыл ворота. Серёга смотал удлинитель. Конец рабочего дня, будние дела.

Дома я сварил макароны, присыпал сыром, поджарил два яйца с сосисками, поел.

Открыл ноутбук – по привычке смотрю новости перед сном, больше ради того, чтобы хоть немного держать руку на пульсе в части крупных экономических новостей. Прокрутил ленту. Курс, геополитика, региональные разборки, очередной довольно громкий скандал в Госдуме по каким‑то закупкам. Обычный вечерний шум. И вот где‑то на третьей прокрутке мелькнула фамилия.

Каспарян.

Я остановил палец. Отмотал назад, открыл.

«Тело российского бизнесмена Максима Викторова до сих пор не найдено. Местная полиция совместно с двумя группами спасателей регулярно прочёсывают акваторию атолла Баа, однако поиски остаются абсолютно безрезультатными. Партнёр бизнесмена Артур Каспарян заявил, что по истечении шести месяцев с момента исчезновения будет вынужден обратиться в суд с заявлением о признании компаньона умершим. „Холдинг не может находиться в подвешенном состоянии так долго. Максим был человеком дела, он бы одобрил моё решение“».

Я перечитал. Ещё раз. Ещё.

Холдинг не может находиться в подвешенном состоянии.

Максим бы одобрил.

Вот же сука.

Я закрыл ноутбук, подождал секунды три и снова открыл. Открыл Яндекс. Забил «Каспарян Викторов» – и лента новостных сайтов довольно быстро развернулась разноголосым хором. Рерайтеры подхватили новость и погнали её по второму кругу, почти слово в слово, только заголовки разные: «Партнёр погибшего бизнесмена обратится в суд», «Каспарян признает Викторова умершим», «Судьба холдинга под вопросом». Шесть ссылок. Девять. Двенадцать.

Макс бы одобрил.

Я сидел и смотрел в экран, и вот тут у меня внутри постепенно поднялось что‑то совсем иное – медленно, как закипающий чайник: сначала тихо, потом всё громче. Это была злость. Не горячая, не с криком и стуком кулаком по столу – холодная, довольно плотная, как лёд под снегом, когда на него наступаешь и он держит, держит, а потом вдруг дает под весом трещину. Злость на конкретные слова конкретного живого человека, который в настоящее время где‑то в Москве или на Мальдивах, или в Монако, пьёт что‑нибудь очень хорошее и ровным голосом объясняет журналистам, что Максим бы одобрил.

Одобрил бы. Ага. Я бы одобрил, Артур. Прямо вот с руками и ногами одобрил бы.

В ушах у меня стоял его голос – тот, с записи, спокойный, чуть бархатистый. Деловой. «Холдинг не может быть так долго в подвешенном состоянии». Он это уже тогда, на Мальдивах, абсолютно точно просчитал, ещё когда жал мне руку на прощание – долго, тепло, как жмут людям, с которыми навсегда прощаются. Полгода. Шесть месяцев. По истечении которых Артур Каспарян получит свою бумажку, и всё то, что я собирал двадцать лет, официально перейдёт к человеку, который заказал мою смерть на глубине двадцати трёх метров.

Марго на той фотографии из аэропорта Мале. Чёрное платье, огромные тёмные очки, платок прижат к лицу – скорбит. Ослепительно красивая скорбящая женщина в аэропорту. Я помню, как она тем утром, ещё до погружения, тщательно трогала мой баллон. Проверяла. Или, точнее, делала то, что уже тогда было незаметно сделано. А я стоял рядом и думал – вот, заботится. Вот же зараза.

Я встал, прошёлся по комнате, от окна к двери, от двери к окну. Потолок низкий, ходить особо негде, но ногам нужно было куда‑то деваться. Когда надо было думать жёстко и быстро, я всегда ходил – по кабинету, по набережной, однажды по всему Садовому кольцу в три часа ночи. Сейчас – двенадцать шагов от окна до двери, поворот, обратно.

Два месяца.

Не шесть – два. Потому что Каспарян заявил публично, а раз публично заявил это значит, что юридически у него уже всё готово. Ему осталось подождать формальный срок, подать заявление, получить решение суда. Это не шесть месяцев, не пять лет, по истечении которых признают умершим пропавшего без вести – это всего лишь восемь недель на реальное движение активов, с учётом всех адвокатских работ, которые наверняка заготовлены были ещё при жизни Макса Викторова. Умный был адвокат. Педантичный. Такие люди готовят бумаги обязательно заранее.

Я, Макс Викторов, таксит Петров, владелец бокса в сорок пять квадратных метров на Московском шоссе, по сути не успеваю ничего. Флешка с компроматом лежит в надёжном месте – это хорошо. Крипта есть, выводится медленно – это факт. А вот то, что Каспарян через два месяца получит бумажку – это уже не процесс, это часы.

И вот тут меня накрыло кое‑что ещё. Неприятное. Я сел на диван, пружина привычно ткнула под топпером, но я её проигнорировал.

За четыре месяца я очень сильно обжился. Вот честно. Диагност, мужики в боксе, Лера, бабушка в Дубках, Барон у соседки, баня с ребятами. Я строил что‑то живое и настоящее, я в это вкладывался, я постепенно перестал воспринимать это как временное, как прикрытие. А там, в Москве, живёт человек с бархатистым баритоном, который аккуратно складывает папки с документами и объясняет журналистам, что Максим бы одобрил.

Тот Макс не одобрил бы. Тот Макс бы уже что‑то обязательно делал.

Я закрыл ноутбук. Посидел ещё немного. За окном горел фонарь, желтоватый, чуть мигающий – лампочку там наверное меняют не чаще, чем раз в полгода.

Значит, два месяца.

Я встал, прошёлся ещё раз от окна до двери и обратно, хотя на этот раз уже совершенно без всякой конкретной цели. Просто нужно было что‑то делать ногами, пока голова лихорадочно раскладывала всё по полочкам. Двенадцать шагов туда, двенадцать обратно.

Окей. Ладно. Думаем.

Было понятно, что всё, что я сейчас постепенно строю, это не те деньги и совершенно не тот темп.

Таксовка – первое что надо обязательно убирать. Восемь‑десять часов за рулём, а в кассе меньше, чем автосервис делает за неделю плотной работы. Это не стратегия, это костыль. Тёмное прикрытие, которое давно перестало окупать то время, которое на него уходит.

Я сел на диван – поближе к торцу, где пружина уже не достаёт, – и открыл ноутбук. Хватит. Таксовку в архив, приложение снести, договор расторгнуть. Высвободить время и голову под что‑то более реальное и серьезное. Есть крипта, есть Лера с её довольно широкими связями, есть…

И тут меня накрыло.

Не постепенно, не нарастающим медленным валом – сразу, в один мощный и резкий удар. Руки стали как чужие. Не онемели – именно чужие, как будто я смотрю на них со стороны и эти ладони мне совершенно не принадлежат. По ногам пошло ватное и тяжёлое, снизу вверх, как анестезия, когда её вводят очень медленно. Я успел подумать «вот же зараза, только не сейчас» и прислонился к спинке, потому что выбора особо не было, а то и правда завалился бы – хорошо, что и так уже сидел.

А потом перед глазами выскочил тег.

Не цветное, не синестезия, не какая‑то там чужая аура – совершенно другое. Белый на тёмном, чёткий и резкий, как строчка в терминале. Я моргнул. Перечитал. Снова моргнул. В конечном итоге первые несколько секунд я вообще не мог сообразить, откуда это и что это значит, мозг просто не воспринимал – ну как ты воспринимаешь текст, который возникает прямо поверх реального пространства, там, где должна быть самая обычная стена со слегка блёклыми обоями в мелкий розовый цветочек.

ИНТЕРФЕЙС – СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ

Прекращение целевого применения (принятие решений / помощь сторонним лицам) → блокировка Способности.

Физические откаты при блокировке: перманентные.

Текущий статус: АКТИВЕН.

Продолжение целевого применения обязательно.

Я сидел и как мне показалось, очень долго смотрел на это – наверное, секунд пятнадцать, может чуть больше.

Потом вслух, тихо, в совершенно пустую комнату:

– Ты серьёзно?