Он ткнул ручкой в экран.

– Эрозивный гастрит в стадии обострения. Вот эти красные пятна – это эрозии. Ещё немного – и были бы язвы. Сфинктер не смыкается, отсюда рефлюкс и изжога. Слизистая сожжена. Такое ощущение, что вы последние несколько лет питались гвоздями, запивая их уксусом.

Я криво усмехнулся. Хуже. Я питался безразличием к самому себе.

– Жить буду?

– Будете, если голову включите, – жёстко ответил врач. – Список я вам написал. Де‑Нол, Омез, диета номер пять. Строжайшая. Всё, что вы любите – жареное, острое, солёное, копчёное – в мусорку. Кофе – забыть. Максимум одна чашка некрепкого с молоком, и то через месяц. Алкоголь – табу.

Он протянул мне распечатку.

– Если забьёте и продолжите в том же духе – через полгода жду вас с прободной язвой. А там уже другая история и стоит она гораздо дороже.

Я взял листок.

Никакого стейка средней прожарки. Никакого эспрессо, который бодрит по утрам. Никакого виски после удачной сделки.

Варёная курица. Овсянка на воде. Паровые котлетки.

Перспектива была унылой, как осенний дождь в Чертаново. Но я посмотрел на снимок своего желудка ещё раз. На этот кратер вулкана, готовый взорваться.

– Я понял, доктор.

– Вот и отлично. Через месяц на контроль. Через пару дней позвоню, если результат на хилобактери будет положительный. Придется еще и антибиотики пропить.

Я вышел из клиники на солнечную улицу. Живот всё ещё ныл, горло першило. В кармане лежал рецепт на круглую сумму, а в голове укладывалась новая реальность.

Моё тело – это инструмент. Единственный, который у меня есть. Пора прекращать относиться к нему как к расходному материалу.

Я зашагал к машине. Рядом была кофейня, откуда пахло свежей выпечкой и арабикой. Запах ударил в ноздри, вызывая мгновенное слюноотделение.

Я сглотнул, отвернулся и пошёл к аптеке. Теперь мой любимый магазин находится там.

На кухонном столе выстроилась батарея блистеров и коробочек. Мой новый стратегический запас.

«Омепразол» – капсула утром, строго натощак. Блокирует кислоту, чтобы мой желудок перестал переваривать сам себя.

«Де‑Нол» – четыре таблетки в день. Эти вяжут, создают защитную пленку.

«Ганатон» – три раза в сутки. Разгоняет моторику, чтобы еда не лежала камнем.

Я смотрел на этот натюрморт и в голове щелкал калькулятор. Две тысячи восемьсот рублей в месяц. Сумма, в общем‑то, подъемная, даже для нынешнего бюджета. В прошлой жизни я мог оставить столько чаевыми парковщику. Здесь же это отдельная статья расходов в моем бизнес‑плане под названием «Выживание». Инвестиция в основные фонды. Без работающего движка машина не едет, а мой биологический движок сейчас нуждался в капремонте.

Список запретов, выданный гастроэнтерологом, выглядел как приговор радости жизни. Диета номер пять.

Никакого жареного мяса с хрустящей корочкой. Никакого острого перца, от которого приятно горит во рту. Забыть про копчености, маринады, свежую сдобу и крепкий кофе. Про алкоголь вообще молчу – сухой закон, жестче, чем в Эмиратах.

Я хмыкнул. Ирония судьбы: Гена Петров жил аскетичной жизнью, потому что у него не было денег. Я же теперь буду жить так же, только осознанно. Разница в том, что Гена жрал дешевые сосиски и травился паленой водкой, убивая себя, а я буду жевать вареную курицу, чтобы воскреснуть.

Первым делом я отправился в «М‑Видео». Не за новым айфоном или плазмой, а в отдел кухонной техники.

На полке, сияя желтым ценником «Ликвидация», стояла она. Мультиварка «Редмонд». Две тысячи семьсот рублей. Черный пластик, минимум кнопок, чаша на пять литров. Я оплатил покупку картой, ощущая странное удовлетворение. Раньше я покупал яхты и кипировку для дайвинга, теперь – электрическую кастрюлю. Но эта кастрюля сейчас была важнее яхты.

Осваивал я её с тем же педантичным азартом, с каким когда‑то внедрял новую CRM‑систему в холдинге. Инструкция была прочитана от корки до корки. Режимы «Варка», «Пар», «Тушение» – мой новый инструментарий.

Первое утро новой жизни началось с фиаско.

Я засыпал овсянку, залил водой, нажал кнопку. Через двадцать минут открыл крышку и уставился на серую, клейкую массу с комочками.

Попробовал ложку.

Вкус был… никакой. Пресный клейстер.

Я жевал, с трудом проталкивая ком в глотку, а память – сволочь такая – тут же подсунула картинку. Завтрак в «Ритце». Яйца «Бенедикт» на хрустящей бриоши, голландский соус идеальной консистенции, свежевыжатый микс из шпината и сельдерея. И капучино. Божественный капучино от бариста, который дважды брал золото на чемпионатах мира.

Контраст был таким резким, что захотелось выплюнуть эту кашу в мусорку и поехать за шаурмой. Жирной м сочной, с майонезом и кетчупом.

– Стоп, – сказал я себе. – Шаурма – это язва. Язва – это операция. Операция – это конец игры. Жуй, Петров.

Я жевал.

Но я не привык сдаваться. Если процесс дает сбой, его надо оптимизировать.

На следующее утро я добавил в кашу тертое яблоко. Стало лучше.

На третий день я рискнул всыпать щепотку корицы и ложку меда.

И, о чудо. Серая масса заиграла. Появился аромат. Вкус перестал напоминать обойный клей. Я съел тарелку и с удивлением обнаружил, что мне… вкусно. Не «мишленовский» восторг, конечно, но вполне съедобно. Это маленькое кулинарное открытие почему‑то вызвало совершенно нелепую, детскую радость. Я хакнул систему. Я сделал полезное приятным.

Параллельно с диетой я не забывал и про физику.

Квартира Гены, типичная хрущевка, не располагала к установке тренажеров. Места между продавленным диваном и покосившимся шкафом хватало ровно на то, чтобы лечь на пол.

Двадцать отжиманий. Уже легче, но всё после того же пятнадцатого раза трицепсы начинали мелко трястись, как в лихорадке, но я заставлял себя дожимать.

Двадцать приседаний. Колени хрустели уже не так, как сухие ветки.

Планка. Это было отдельное испытание воли. Я стоял, упираясь локтями в жесткий линолеум, и смотрел на секундомер в телефоне. Мышцы пресса, скрытые под слоем дряблого жирка, горели огнем.

Минута. Полторы. Две.

Я падал на пол, мокрый и задыхающийся, но злой. Злой по‑хорошему.

Тело сопротивлялось. Каждое утро оно ныло, умоляло остаться в постели, придумывало отговорки. «У нас сегодня спина болит», «Мы вчера не выспались», «Давай завтра».

Я игнорировал это нытье. Вставал и делал.

И через неделю заметил, что нытье сменилось тихим гудением работающего механизма.

Сон стал глубже. Исчезла дурацкая привычка просыпаться в три ночи в холодном поту с колотящимся сердцем. Я вырубался в одиннадцать и вставал в семь по будильнику, чувствуя себя отдохнувшим.

Боль в желудке ушла. Совсем. Никакой изжоги, никакой тяжести. Таблетки и каша работали.

В зеркале на меня смотрел все еще Гена, но какой‑то другой. Лицо перестало быть землисто‑серым. Кожа посветлела. Тени под глазами сменили цвет с фиолетового на синеватый и стали меньше. Щетина, которую я теперь подравнивал триммером каждое утро, придавала лицу жесткость, а не запущенность.

Между подходами к каше и отжиманиям я работал.

Такси никто не отменял. Теперь, когда желудок не отвлекал меня постоянным нытьем, я мог больше времени проводить на линии, не отвлекаясь на перекусы в сомнительных забегаловках. Термос с травяным чаем и контейнер с паровыми котлетами стали моими верными спутниками на переднем сиденье.

В перерывах, ожидая заказов, я мониторил рынок запчастей. Прибыль с гаражного «клондайка» я частично реинвестировал, выкупая ликвидные позиции. Оборот рос медленно, но верно.

Вечерами, когда город засыпал, я открывал ноутбук и нырял в другую грязь. Новости Серпухова. Группы в соцсетях. Страница Дроздова.

Он был активен. Открывал детские площадки, перерезал ленточки, светил своим лоснящимся лицом на собраниях горсовета. Я собирал информацию по крупицам: где бывает, с кем обедает, какие тендеры выигрывает его «Драйв‑Сервис». Пока только наблюдение. Анализ паттернов. Чтобы ударить один раз, нужно знать, куда бить.