На десятый день новой жизни я решил, что зарядки в комнате мало. Мне нужен воздух.

Я натянул кроссовки, старые спортивные штаны и вышел во двор. Рядом семенил Барон, виляя хвостом так, что того и гляди взлетит.

Мы двинули на стадион «Труд». Утро, людей никого, только редкие собачники.

На входе дорогу нам преградил охранник – мужик с лицом картошкой и синдромом вахтера.

– С собаками нельзя! – гаркнул он.

– Он на поводке, – возразил я, хотя Барон и правда был размером с теленка.

– Не положено! Тут люди спортом занимаются, а вы со своим зверинцем. Вали отсюда, пока наряд не вызвал.

Спорить я не стал. Энергию надо тратить на бег, а не на пререкания с идиотами.

Мы развернулись и поехали в сторону Соборной горы.

Там было пусто и тихо. Дорожки почищены, старые деревья стоят в снежных шапках.

– Ну, толстый, давай, – скомандовал я псу.

Мы побежали.

Два километра. Для подготовленного атлета – разминка. Для меня нынешнего – марафон.

Легкие горели, в горле першило от морозного воздуха. Ноги казались свинцовыми. Но рядом, высунув розовый язык, несся огромный золотистый пес.

И самое главное – Тишина.

Никаких чужих эмоций. Никакой тревоги, злости и зависти прохожих. Абсолютный ментальный вакуум.

Только хруст снега под кроссовками. Только мое дыхание и ритм сердца.

Я бежал и чувствовал, как с каждым шагом из меня выходит грязь. Не только физическая, но и ментальная. Я не был сейчас миллиардером, потерявшим все. Я не был таксистом из Серпухова. Я был просто человеком, который бежит.

Живым человеком.

Домой мы вернулись мокрые, уставшие, но довольные. Оставив Барона Тамаре Петровне, я поднялся домой.

Кухня встретила запахом. Но это был не запах табака и затхлости, как раньше. Пахло куриным бульоном с укропом. Пахло гречкой, домом.

Мультиварка пыхтела, доваривая обед.

Я подсчитал расходы на еду. Выходило около двадцати тысяч в месяц. Парадокс – раньше Гена тратил столько же на свои «бич‑пакеты», пельмени по акции и пиво. Сумма та же, но качество топлива в баке – небо и земля.

В конце третьей недели я решился.

Достал из‑под ванной старые напольные весы. Механические, с заедающей стрелкой. Встал.

Стрелка качнулась и замерла.

Минус четыре килограмма.

Я знал, что это не жир. Это ушла вода. Сошли отеки от соленого и алкогольного, от вечного стресса. Лицо в зеркале в ванной, освещенное тусклой лампочкой, подтверждало цифры. Скулы стали четче. Подбородок – острее. Шея перестала нависать над воротником футболки.

Тело начинало обретать форму. Форму, которую Гена Петров давно потерял.

Я похлопал себя по животу, который стал заметно плотнее.

– Работаем дальше, Петров, – сказал я отражению.

В девятнадцать тридцать я был пуст, как топливный бак после междугороднего рейса. Энергия, накопленная утренней кашей и злостью на мироздание, иссякла. Единственное, что поддерживало мой вертикальный статус за рулём «Шкоды», – это мысль о курином супе, который ждал меня в мультиварке. Диетический, пресный, скучный, но сейчас он казался мне амброзией.

Агрегатор блямкнул, вырывая из гастрономических грёз.

Заказ. «Улица Ворошилова, 140 – Вокзал». Тариф «Эконом».

Палец нажал «Принять» на чистом рефлексе. Заберу клиента, это покроет хоть какие‑то расходы.

Подъезжая к точке, я вглядывался в темноту автобусной остановки. Фонарь там мигал, как эпилептик, выхватывая из мглы одинокую фигуру.

Не пьяный мужик, не бабка с тележкой. Подросток.

Он нырнул на заднее сиденье быстро, словно спасался от погони. Хлопнула дверь, отсекая шум улицы.

– Поехали, – буркнул голос из‑под глубокого капюшона.

– На сам вокзал? – уточнил я, глядя в зеркало заднего вида. – Или к Атласу?

Парень молчал секунду. В зеркале я видел только острый подбородок и сжатые в нитку губы.

– Вокзал, – наконец выдавил он. – Просто едьте. Я заплачу, у меня есть деньги.

Он похлопал по карману куртки, и звук вышел какой‑то жалкий. Звенела мелочь.

Я уже хотел рявкнуть, что я не экскурсионное бюро и не служба психологической разгрузки, чтобы катать «куда‑нибудь», но тут сработал Интерфейс.

Салон машины мгновенно затопило.

Обычно чужие эмоции накатывают волной, но здесь это было похоже на прорыв плотины. Чёрная и вязкая нефть отчаяния. Она была настолько плотной, что у меня перехватило дыхание. И в этой нефти, как стальные арматурины, проглядывали серебристые всполохи. Холодные и острые. Решимость.

Так фонит не от капризного подростка, которого мама не пустила в клуб. Так фонит от человека, который стоит на краю крыши и примеривается к прыжку.

Я чуть повернул голову. Свет от встречной машины скользнул по салону, на миг забравшись под капюшон пассажира.

На левой скуле парня расцветал здоровенный, налитый фиолетовой чернотой синяк. Свежий. Ещё не начавший желтеть.

Картинка сложилась мгновенно, как пазл из двух деталей. «Куда‑нибудь подальше» и след от кулака на лице.

Макс Викторов внутри меня быстро просчитал варианты.

Вариант А: Высадить. Не мои проблемы. Я устал, у меня диета и план по захвату мира. Своих бед навалом.

Вариант Б: Отвезти в полицию. Протоколы, объяснительные, потеря времени. А пацан сбежит ещё до входа в дежурку.

Вариант В: Вмешательство.

Я вздохнул. Дождись меня, куриный суп.

– На вокзал, так на вокзал, – сказал я спокойно, выруливая на дорогу. – А дальше куда собрался? Смотрю, налегке.

– Куда‑нибудь! – огрызнулся пацан. Голос ломался, прыгая с баса на петушиный фальцет.

– Хороший маршрут. Но давай мы его немного скорректируем.

Я крутанул руль, сворачивая с маршрута во дворы. Там, на углу, светилась неоновая вывеска круглосуточной бургерной. Местная точка притяжения для таксистов и патрульных.

– Куда мы? – в голосе пассажира мелькнула паника. Серебристая решимость дрогнула, уступая место липкому страху. – Мне не надо сюда! Вы что делаете⁈

– Жрать хочу, сил нет, весь день за баранкой, – соврал я, паркуясь под самым фонарём. – У меня режим. Война войной, а обед по расписанию. Выходи.

– Я не пойду. Я здесь посижу.

Я заглушил двигатель и повернулся к нему всем корпусом.

– Выходи, – повторил я. Не как просьбу. Как приказ. Тот самый тон, которым я увольнял топ‑менеджеров. – Посидишь в тепле. В машине холодно, печка не работает на холостых.

Он замялся, вжался в сиденье, но воля у него сейчас была подавлена. Он искал кого‑то сильного, кто скажет, что делать, даже если сам этого не осознавал.

Мы вошли в кафе. Яркий свет, запах жареного масла и дешевого кофе.

Я подошел к кассе.

– Ему – двойной чизбургер, большую картошку и чай с лимоном. Самый сладкий, сахара не жалейте. Мне – бутылку воды без газа.

Парень – его звали Миша, как гласило приложение, – стоял у столика, не снимая капюшона. Он смотрел на поднос с едой, как волчонок на кусок мяса. Голод боролся с гордостью. Голод победил нокаутом на третьей секунде.

Он ел жадно, большими кусками, почти не жуя. Булка исчезала в нём, как в топке. Я сидел напротив, крутил в руках пластиковую бутылку и вглядывался в него.

Синяк был качественный. Били не ладонью, били костяшками, акцентировано. Удар взрослого мужика.

– Вкусно? – спросил я, когда от бургера осталась только промасленная бумажка.

Он кивнул, вытирая рот рукавом. Взгляд метнулся на меня и тут же ушёл в сторону.

– Спасибо. Я отдам… у меня двести рублей есть.

– Оставь себе. Копи на личный самолет.

Я открутил крышку, сделал глоток. Вода была тёплой и невкусной.

– Кто тебя так разукрасил?

Миша замер. Плечи под курткой напряглись, превратившись в камень. Интерфейс снова полыхнул чёрным.

– Упал, – буркнул он. Стандартный ответ номер один в методичке жертвы.

– Ага. На кулак. Раз пять подряд.