– Не ваше дело. Вы таксист, вот и везите.

– Я водитель, – поправил я. – И пока ты в моей машине или ешь мой бургер, твои проблемы – это часть моего маршрута. Отчим?

Выстрел вслепую, но я попал. Аура вокруг него дернулась, как от удара током. Грязно‑бурая вспышка злости смешалась с унижением.

– Он… боксёр бывший, – слова полились из него внезапно, словно прорвало нарыв. – Типа учит меня «быть мужиком». Чуть что не так – сразу в стойку. «Держи удар, сопляк». А я не хочу бокс! Я гитару люблю! Сегодня я… я его вискарь опрокинул случайно.

– А мать?

Миша сгорбился, став похожим на старого деда.

– Мама… она просто телевизор громче делает. Боится, что он уйдёт. Он же «добытчик». У нас ипотека. Она говорит: «Потерпи, Миш, он добра желает, просто характер такой».

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня начинает закипать холодная ярость. Не та истеричная злоба, что заставляет орать, а та, что заставляет планировать уничтожение конкурента.

Система. Классическая, уродливая система, где слабый платит за комфорт сильного своим здоровьем. Школа, наверняка, тоже «не видит». Удобно не видеть.

– И куда ты собрался? – спросил я жестко. – «Куда‑нибудь» – это куда? На вокзал? В первую же электричку? А дальше что? Менты подберут, вернут домой. И тогда твой «боксёр» устроит тебе второй раунд, только уже без свидетелей.

Парень молчал. Капюшон скрывал глаза, но я заметил, как по его щекам текут злые, бессильные слёзы. Серебристый стержень решимости в его ауре треснул. Он был всего лишь ребёнком, загнанным в угол.

– У меня нет выхода, – прошептал он. – Я лучше сдохну, чем туда вернусь.

Вот она. Точка невозврата. Момент, когда человек ломается.

Я порылся в кармане, достал огрызок карандаша и салфетку.

– Выход есть всегда. Даже если тебя съели, у тебя есть два выхода.

Я достал телефон, погуглил и через полминуты быстро написал номер на салфетке.

– Это телефон доверия. Федеральный. Там сидят профи, они знают, как работать с такими «боксёрами». Юридически и психологически. Звонок анонимный. Но это для справки.

Я перевернул салфетку и написал свой номер. Крупно и размашисто.

– А это мой. Зовут меня Гена.

Я пододвинул салфетку к нему.

– Послушай меня, Миша. Бежать в никуда – это не план. Это капитуляция. Ты сделаешь ему подарок. Он скажет ментам: «Пасынок трудный, сбежал, я тут ни при чём». И будет героем.

Парень поднял на меня глаза. В них больше не было черноты. Там было недоверие, смешанное с отчаянной надеждой.

– А что делать?

– Есть родственники или друзья, которым доверяешь и те не с порога начнут мамке звонить?

Парень задумался.

– Да, Димка есть.

– А Димка – это кто?

– Друг мой. Когда бабушка еще жива была, я летом жил у неё. Вот с ним и дружили. В Донках живет с родителями.

– Родители тебя знают? Адекватные?

– Да, мы всегда у него во дворе зависали.

– Понятно. Рабочий вариант. Значит едем к нему. А потом, завтра сделай следующее. Зафиксируй побои в травмпункте. Прямо с утра. Скажи врачу, как есть. Это запустит механизм. Мать испугается опеки, отчим испугается уголовки. Они трусы, Миша. Все «домашние боксёры» – трусы. Они сильные, только пока ты молчишь.

Я наклонился ближе.

– Но если станет совсем край. Если поймёшь, что сейчас будет мясо. Или если просто крыша поедет от страха. Звони мне. В любое время. Днём, ночью. Плевать. Я приеду. И я буду не один. У меня собака есть, Барон. Он не боксёр, он просто весит семьдесят килограммов и очень не любит, когда детей обижают. – Понятно, что бредово, но сейчас парню нужна была поддержка, чтоб он понимал, что за ним хоть кто‑то есть.

Миша взял салфетку. Его пальцы дрожали. Он сжал бумажку в кулаке, как драгоценный камень.

Интерфейс показал удивительное. Чёрная нефть отчаяния начала светлеть, растворяясь. На её месте разгорался ровный, устойчивый оранжевый огонёк. Не уверенности, нет. Пока ещё рано. Но чувства, что у него появилась спина. Опора.

– Вы правда приедете? – спросил он тихо.

– Слово пацана… тьфу ты, слово мужика, – усмехнулся я. – Давай, доедай. Отвезу тебя к дружбану. Напиши ему, пока едем, убедись, что он дома.

Мы доехали до «Донков» – частного сектора на окраине, где фонари горели через два на третий, а сугробы вдоль заборов напоминали крепостные валы.

– Вот здесь, у зеленого забора, – тихо сказал Миша.

Я остановил машину, но двигатель глушить не стал. Фары выхватили из темной снежной каши калитку с облупленной краской и добротный кирпичный дом в глубине двора.

Мы вышли одновременно. Миша, натянув капюшон по самый нос, пошел к калитке. Я остался у капота, наблюдая. Мне нужно было убедиться, что эстафета передана в надежные руки.

Парень вдавил кнопку звонка. Где‑то в глубине двора залилась лаем собака, потом щелкнул замок, и на крыльцо, в полосу яркого электрического света, вышел мужчина. Даже отсюда, с дороги, я оценил габариты: плечи шириной с дверной проем, теплая жилетка на распашку, уверенная стойка хозяина.

– О, Мишань! – раздался густой бас. – Привет! Ты какими судьбами на ночь глядя?

Следом за ним из дома вылетел вихрастый паренек, ровесник моего пассажира. Димка, наверное. В одних тапках на снег, глаза по пять копеек.

– Мих! Ты че, правда приехал?

Миша шагнул в круг света, падающего из окна. И совершил ошибку – или, наоборот, самое правильное действие за вечер: он поднял голову, чтобы поздороваться, и капюшон сполз.

Желтый свет беспощадно ударил по лицу, высветив наливающийся фиолетовым отек на скуле.

Сцена замерла, как в кино на паузе. Радость на лице мужчины мгновенно погасла, сменившись чем‑то жестким и темным. Он перевел взгляд с синяка на меня – незнакомого мужика у такси.

В этом взгляде не было бездумной агрессии, только вопрос. «Кто ударил? Ты?»

Я спокойно выдержал этот взгляд, потом шагнул в проем калитки, демонстративно держа руки на виду.

Мужчина наклонился к Мише и спросил что‑то тихо, серьезно. Парень кивнул, пробормотал пару фраз, указывая головой то на машину, то куда‑то в сторону города.

Напряжение в плечах хозяина дома чуть спало.

– Димка, веди гостя в дом, чай ставь, – скомандовал он сыну, не оборачиваясь. – Живо.

Пацаны скрылись за дверью. Мы остались вдвоем посреди заснеженного двора.

Я подошел ближе. Интерфейс подсветил мужчину ровным, густым коричневым цветом. Цвет надежности. Фундамент и стена. Никакой истерики, только глухая, контролируемая сила защитника.

– Петр, – он протянул руку. Ладонь была жесткой, как наждак, и теплой.

– Геннадий, – я ответил рукопожатием.

– Отойдем? – он кивнул в сторону беседки, подальше от окон.

Мы отошли. Петр достал пачку сигарет, предложил мне. Я отрицательно качнул головой.

– Ну, рассказывай, Геннадий, – он закурил, прикрывая огонек ладонью от ветра. – Кто его так разукрасил? Отчим?

– Он самый, – подтвердил я. – Парень домой идти боялся. На вокзал вызов сделал, а уже по дороге рассказал в двух словах что да как.

Петр сплюнул в снег, и в этом жесте было столько презрения, что можно было заморозить ад.

– Знаю я этого хмыря. Олега. Как нажрется – герой, кулаки чешет. А трезвый – тише воды. Я давно Мишке говорил: будет край – беги к нам. Но он гордый, все терпел…

– Я ему алгоритм дал, – перешел я к делу. – Завтра с утра – в травмпункт. Снять побои, получить справку. Потом к инспектору ПДН. Заявление. Не от матери, а от себя лично. Ему пятнадцать, имеет право.

Петр внимательно посмотрел на меня, затягиваясь. Дымок поплыл к фонарю.

– Правильно дал. Толково.

– Только одному ему там не пробиться, – продолжил я. – Системе плевать на подростков, их там развернут или матери позвонят, а та опять на тормозах спустит. Ему взрослый нужен рядом. Как таран. Чтобы в кабинеты заходить и не давать отмахиваться.

Петр кивнул, бросив окурок в заснеженную урну.

– Я схожу. Завтра же с утра и поедем. Я этому Олегу давно хотел разъяснить политику партии, а теперь законный повод есть. Не дрейфь, таксист. Не бросим пацана. Димка вон рад только будет, они с первого класса дружат.