В памяти Гены всплыли его гастрономические привычки за последние десять лет: растворимая лапша на обед, чебуреки на вокзале, литры дешёвого кофе натощак, сигареты вместо завтрака. Я получил в управление механизм с выработанным ресурсом, прогнившими патрубками и забитыми фильтрами. А я, вместо того чтобы провести ТО, залил в бак высокооктановый бензин своих амбиций и вдавил педаль в пол.

Дурак. Какой же я дурак.

Если этот мешок с костями развалится, мне не поможет ни блокнот с кодами, ни компромат на Каспаряна. Мёртвые не мстят. Мёртвые лежат в земле, а их активы дербанят враги.

Я вытер лицо рукавом куртки, включил поворотник и медленно, как старик на «Москвиче», выкатился на трассу.

В семь утра возле муниципальной поликлиники № 3 уже кипела жизнь. Специфическая, суровая жизнь, пахнущая нафталином, корвалолом и безысходностью.

Я занял очередь в регистратуру, оказавшись двадцать третьим. Передо мной стояла плотная стена из бабушек в пуховых платках и драповых пальто. Это была не просто очередь. Это был закрытый клуб, секта свидетелей талона к терапевту.

Терминал электронной записи, гордость нацпроекта «Здравоохранение», стоял в углу тёмным обелиском. На его погасшем экране скотчем был приклеен листок в клетку: «Не работает. Запись в акно. Прозба не стучать». Орфография автора записки вызывала такую же боль, как и мой желудок.

Четыре с половиной часа.

Я просидел на жёстком пластиковом стуле, прижавшись спиной к облупленной стене, и это был отдельный круг ада, не описанный у Данте.

Мой «Интерфейс» здесь сошёл с ума.

Обычно я видел эмоции как вспышки или ауры, периодически с всплывающими тегами. Здесь же воздух был густым, как кисель. Серый, удушливый смог висел повсюду, забивая лёгкие.

Это была боль. Концентрированная, коллективная боль десятков людей.

Слева сидел старик с тростью. Его лицо было цвета старого пергамента. От него волнами исходил липкий, сизый страх – он ждал приёма кардиолога уже третий час, и я физически ощущал, как замирает его сердце.

Напротив молодая женщина. Она горела в лихорадке, излучая такую острую, пронзительную тревогу алого цвета, что у меня начинали слезиться глаза.

Рядом со мной примостился мужик в грязной спецовке «Водоканала». Он баюкал руку и сквозь зубы материл начальника цеха, мастера и всю систему ЖКХ. Его боль была ржавой, зазубренной и злой.

– Кто крайний? – в коридор заглянул парень в кожаной куртке. – Мне только спросить.

О, это была ошибка. Фатальная.

Очередь всколыхнулась как единый организм. Бабушки, которые минуту назад казались божьими одуванчиками, мгновенно трансформировались в фурий.

– Ишь ты, спросить ему! – взвизгнула сухонькая старушка в берете, размахивая клюкой как боевым молотом. – Мы тут с пяти утра стоим, а он спросить! В очередь, вставай! Тут всем только спросить!

– Наглые пошли, сил нет! – подхватила её соседка. – Вчера один такой тоже спросил, а потом два часа в кабинете сидел!

– Женщина, успокойтесь, мне печать поставить! – попытался оправдаться парень.

– Знаем мы ваши печати! На лбу себе поставь!

Я отвернулся к стене. Смешно не было. Было страшно. Эти люди приходили сюда не лечиться. Они приходили сюда совершать ритуал. Жаловаться на правительство, обсуждать цены на гречку, проклинать наркоманов из третьего подъезда. Очередь была их социальной сетью, их форумом и полем битвы.

Я пытался закрыться. Представлял, что я в батискафе. Что вокруг толстое бронированное стекло.

Не помогало. Чужая боль просачивалась сквозь воображаемую обшивку, смешиваясь с моей собственной. Меня мутило. Голова раскалывалась.

Когда наконец подошла моя очередь, я зашёл в кабинет терапевта, шатаясь, как пьяный.

Врач, женщина неопределённого возраста с мешками под глазами, даже не посмотрела на меня. Она яростно печатала что‑то на клавиатуре.

– Фамилия? Год рождения? Жалобы?

– Петров. Восемьдесят седьмой. Желудок. Острая боль, спазмы, тошнота.

Она не перестала печатать.

– Что ели?

– Вчера ничего. Позавчера пельмени.

– Спиртное?

– Нет.

Она наконец оторвалась от монитора, скользнула по мне равнодушным взглядом. Её фон был абсолютно серым. Выгоревшим. Там не было ни сочувствия, ни интереса. Только бесконечная усталость конвейера.

– Живот мягкий? – спросила она.

– Вроде да.

Она вырвала листок из блокнота, чирканула пару строк неразборчивым почерком.

– Мезим попейте. Как прихватил – ношпу. И диета. Стол номер пять. Если через неделю не пройдёт – приходите, дам направление на анализы. Сейчас талончиков свободных нет. Гастроэнтеролог в отпуске. Прием у хирурга с часу дня. Талончик в регистратуре или в порядке живой очереди. Если скрутит – вызывайте скорую или обращайтесь в приемный покой. Следующий!

– Это всё? – спросил я ошарашенный.

– Я вам рецепт дала и всё объяснила, не задерживайте очередь. Больничный нужен? Нет? Следующий!

Я вышел из кабинета, сжимая в руке бумажку. Мезим. Подорожник бы ещё приложила.

В коридоре всё так же гудел улей человеческого страдания.

– К чёрту, – сказал я вслух.

Клиника «Ваше Здоровье» на Московской улице встретила меня прохладой кондиционера, мягкими диванами и девушкой на ресепшене, чья улыбка стоила не меньше тысячи рублей.

Здесь не пахло старостью. Здесь пахло деньгами и антисептиком.

Я подошёл к стойке.

– Мне нужно к гастроэнтерологу. Срочно. И УЗИ. И, наверное, эту… трубку глотать.

Девушка застучала коготками по клавиатуре.

– Есть окно на завтра на десять утра. Доктор Семёнов, кандидат наук. Полное обследование.

– Сколько? – сразу перешёл я к делу.

– Первичный приём – три пятьсот. УЗИ брюшной полости – две с половиной. Гастроскопия – пять тысяч. Анализы крови, расширенная панель – еще четыре.

Я быстро сложил цифры в уме. Пятнадцать тысяч.

Сумма обожгла.

Пятнадцать тысяч. Это ровно столько, сколько я каждый месяц переводил Ольге Курочкиной. Месяц жизни вдовы и ребёнка. Цена моей совести.

И столько же стоит один раз проверить, почему мой собственный организм пытается сдохнуть.

Жаба – огромная, жирная жаба Гены Петрова – начала душить меня холодными лапками. Пятнадцать штук! Да на эти деньги можно купить коробку генераторов! Можно жить полмесяца!

Но потом желудок снова скрутило. Не так сильно, как на трассе, но достаточно, чтобы напомнить: торг здесь неуместен.

Если сломается машина, я её починю. Если сломаюсь я – всё закончится. Моя война, моя помощь бабушке, мои планы.

Это не трата. Это амортизация. Техобслуживание основного актива.

– Записывайте, – сказал я, доставая карту. – На всё.

Гастроскопия – это унижение.

Кто бы что ни говорил про современные методы и тонкие зонды, суть остаётся прежней: в тебя запихивают инородный предмет, пока ты лежишь на боку, пуская слюни на одноразовую пелёнку, и давишься собственным рвотным рефлексом.

Я лежал на кушетке, чувствуя, как холодный шланг ползёт внутри меня, исследуя каждую складку измученного желудка. Глаза слезились. Я пытался дышать носом, как велел врач, но получалось плохо.

«Терпи, Макс, – думал я, глядя в стену. – Ты пережил рейдерский захват, собственную смерть. Неужели тебя сломает какой‑то кусок резины?»

Врач, молодой парень с умными, цепкими глазами, смотрел в монитор. Он не болтал лишнего, делал всё чётко и быстро.

– Дышим, дышим… Вот так. Ещё немного. Выводим.

Когда он наконец вытащил зонд, я сел, кашляя и вытирая слёзы. Горло саднило.

– Ну что, Геннадий Дмитриевич, – доктор развернул монитор ко мне. На экране красовалось что‑то красное, воспалённое, похожее на поверхность Марса после бомбёжки. – Картина маслом.